— Вот когда прогонят красных — будет и мама.

И опять злые слова говорила про красных, будто бы палками била по темени.

Чтобы не было так больно голове от палочных слов, Женя укутался одеялом и притворился спящим.

* * *

А утром пробрался к нему в комнату Васька.

— Пойдем!

— А что?

— А то — тебя тетка эксплуатирует.

— Ну да… — ответил Женя на непонятные ему слова, чтобы не уронить своего достоинства.

— Так вот, значит, бежим на митинг. Там всем объявляют свободу. И сколько тебе лет ни на есть, все равно — свободен.

— А собака?

— Тоже.

— Значит, Курса уже не на цепи?

— Нет, на цепи, но мы сейчас с нее эти кандалы долой. Понимаешь, мы с тобой теперь красные.

— Ага, — подтвердил Женя.

Быстро спрыгнул с постели. Оделся и побежал с Васькой освобождать Курса. Сначала Курса рычал, а потом, когда толстая веревка, которой кончалась цепь, была обрезана, Курса выскочил за ворота и, как волк, дико озираясь, побежал вдоль улицы и скрылся за поворотом.

За ним бежали Васька и Женя.

— Ты только помалкивай, — говорил, задыхаясь, Васька. — Мамку-то твою повесили казаки: она тоже была красная.

— А ты видел? — спросил Женя и вдруг остановился как вкопанный.

— Ну да. На площади. Белые перекладину поставили, и там я видел маменьку твою. Висела и без башмаков… только в чулках.