Публика и актеры разошлись по домам. Свечки и лампы погасли. В театре было совершенно темно, когда Наташа очнулась.

— Кто здесь?.. — спросила она слабым голосом.

— Я… — отвечал Петров.

— Отчего здесь темно?.. что здесь было?.. Где мы? — спросила она снова.

— Ничего-с, Наталья Павловна… ничего-с. Все благополучно. Вы упали неосторожно… так вам дурно сделалось… Да это ничего-с… Пройдет… я вас провожу домой. Напейтесь-ка чего-нибудь тепленького на ночь…

Отдохните хорошенько.

— Постойте! постойте!.. кого здесь целуют?..

— Перестаньте, Наталья Павловна… думать об этом вздоре… Не стоит беспокойства… Пойдемте-ка домой.

— Постойте!.. отчего же они смеются?.. Отчего же их так много?.. Слава богу!.. вот он пришел… он заступился… Он меня спас… Он мне сказал…

Наташа залилась горькими слезами.

— Эх, Наталья Павловна, — говорил встревоженный Петров, — право, нехорошо… Этак вы в самом деле захвораете. Вот и театр запирают… Пойдемте… Я сбегаю в аптеку за бузиной или за ромашкой… К утру опять будете здоровы.

С трудом дотащил Петров бедную Наташу до чердака, где она нанимала квартиру. Наташа поминутно останавливалась дорогой, то, притворяясь твердою, вдруг спрашивала о графине: была ли она в театре, была ли она довольна пьесой, то вдруг начинала рыдать безутешно, изнывая под бременем бедствия и позора. Наконец дотащились они по крутой лестнице до Наташиной комнаты. Петров кликнул хозяйку, поручил ей раздеть и уложить больную, а сам побежал в аптеку, на последние свои деньги купил бузины и ромашки, сам сварил их в кухне и отослал горячие чайники с хозяйкой в комнату бедной страдалицы, куда не смел войти.

Только утром Наташа начала засыпать… В это время кто-то постучал в дверях.

— Кто там?.. — спросила она, просыпаясь и содрогнувшись от испуга.

— Это я-с… Иван Кузьмич.

— Не входите… я в постели.

— И, помилуйте… что за церемонии! Мы люди свои.

Иван Кузьмич вошел. В руках держал он узелок.

Лицо его было важно по обыкновению.

— Я пришел, — сказал он, — напомнить вам, что мы нынче вечером играем Гамлета…