Медленно — шофер на подножке — к крыльцу задом подходила машина.
Уже, кто не видел тебя в те дни, не узнает, что с тобой было, пройдет мимо, а внимание обратит разве что на молодость твою, да на светлые волосы, да на торопливую фигуру, а то, что у тебя внутри, ему не видно и не заметно, и не будет у него причин остановиться и посочувствовать: слез ты не кажешь, а седина и морщины с первого горя — это выдумка, так не бывает.
Уже у других людей горя перебывало за это время всякого и радостей всяких, так что, если и расскажешь кому — не затронешь за сердце, а затронешь — так они свое вспомнят.
Уже и сама проснешься ночью, а слез нет, и понимаешь, что так и должно быть, и не удивляешься себе, когда засмеешься, глядя на ребятишек во дворе. Мы мельчим свою радость, жизнь мельчит наше горе. Так было и будет всегда.
Только, если мы свыклись, поняли рассудком неизбежное — от этого мы не перестаем задавать себе вопросы, а вопросы не становятся проще, И один из таких вопросов — что будет дальше?
Дальше будет институт, старые и новые подруги, очереди за билетами в театр, письма Дарьи Петровны, внезапные среди ночи звонки: «Заскочу!» — это Карпухин; «Если у вас будет время…» — это Великанов, Надо глотать учебники, бежать к автобусной остановке, обедать, сдавать экзамены.
Дальше будет работа, удачи, которых не упомнишь, и неудачи, которые все будут на счету в памяти.
А дальше? Или, может быть, раньше?