— Открытый перелом бедра, — сказал Глушко. — Петр Степанович просил приготовить металлический стержень.
У пострадавшего бледное лицо. Он едва слышно стонет, когда его перекладывают на стол. На бинтах расплывается кровавое пятно — красное в центре и желтое по краям.
— Коля, — шепчет Виталька Карпухин, — Золотарев смылся домой. Я поеду на пожар.
— Сейчас придет Цыганков, — сказал Глушко, и они ушли с Карпухиным.
У больного очень бледное лицо. Взгляд безучастный, испарина на лбу.
— Какое давление? — спросил Николай.
Сестра хлюпала надувной грушей, тыкала кружочком фонендоскопа в локтевой сгиб. Пожала плечами:
— Не определяется…
Вбежал Петр Степанович. На ходу натягивая маску, крикнул:
— Переливать!
Увидел, как молоденькая сестра забегала около больного — то йоду ей, то салфетку, — и кивнул Николаю:
— Давай секцию!
Секцию? Ножик дрожит, кровь заливает рану. Где она, эта вена? Через кожу казалась в палец толщиной. Где же эта проклятая вена?
Лицо у больного совсем белое. И нос острый, как у покойника. «Черты лица заострены», — шуршит в голове толстый учебник.
Петр Степанович выхватил скальпель у Великанова.
— Несмышленыш, — процедил он, — крупорушка!
«Отпустите мне ночь тихую и бездумную!..»
Где они, бездумные ночи хирурга?