Самосвалы шли без конца. В закатных сумерках не видно было ни головы, ни хвоста колонны. Можно было подумать, что где-то там, за границей дня, машины делают вечный круг. Женщина терпеливо ждала, глядя на пугающие вблизи колеса машин. Левой стороной грузовики попадали в выбоину. Вот-вот не этот, так следующий должен был забуксовать и бессильно осесть в этой весенней хляби, на крутой дороге, вблизи ночи. Ничуть не бывало! Машины шли, как на параде.

Женщина все ждала. Было ей не больше тридцати, но взгляд ее недвижно стыл — без живости и без мысли.

Самосвалы прошли. За дорогой открылись закатное небо, огни карьера и неуютный пустырь с ветром, грозный, весь в проталинах.

Женщина еще стояла у дороги. Она так долго ждала, что могла и вовсе забыть, куда и зачем шла.

Часом позже (было уже темно) ее видели на той стороне реки. Женщина шла вдоль причала, мимо зимующих барж, склонив голову от ветра и при этом чуть боком, плечом вперед. Затем она поднялась вдоль Сараевской улицы и свернула в Коммунальный проезд.

Здесь она постучала в окно.

Странно немо, как из аквариума, прильнула к стеклу Люба, младшая сестра.

— Ой, Вера! — уже в сенях удивилась она.

— В дом не пойду, — оказала гостья. — Выйди-ка в чулан.

В холодном чулане Люба зажгла свечку. Она внутренне ахнула, увидев сестру. Перед ней на пустом ящике, сгорбившись и уронив руки, сидела старуха. В сентябре, в последний свой приход, Вера была не такая. Конечно, со временем люди не молодеют, но так безобразно не старятся даже в монастыре.

— Одеяло тебе принесу, — сказала Люба, украдкой взглянув на сестру еще раз. — Холодно…

Вера покачала головой:

— Не надо… Как тут дома?

Люба обрадовалась вопросу.

— Все так же. Скажи лучше про себя. Ты стала совсем другая…

Вера долго смотрела в одну точку.

— Катюшу видишь?

— Редко. Дети у нее болеют… Плохо тебе там?

Но у Веры была мысль другая.

— Дети… — сказала она. Она посветлела при этом, но совсем немного и только на миг. — Надежда как?