— Надя! — крикнул он. — На-дя!

Но в этот момент по проходу между портальным краном и складом бетонных плит хлынул опять поток — на митинг.

Разделенные людской рекой, они долго еще стояли. Надежда через толпу что-то кричала сестре. Люба плакала.

3

Бам-м! Бам-м! — ударил колокол.

Плывущий звук его слышался далеко. С высоты колокольни виден был весь городок. Он столпился у речки серыми бревенчатыми домами на кирпичных цоколях — вид старой провинции.

Щепные крыши, поросшие мохом, хранили под собой дух оседлости, будничный запах керосинок и квашеной капусты. Крыши казались чугунными. Дома глядели окнами исподлобья, а не прямо перед собой, как на той стороне реки. Да и все тут было по-другому — не так, как на той стороне.

Со стройки из-за реки доносился грохот ссыпаемого гравия, рев самосвалов и радио.

— …беспримерный полет демонстрирует всему человечеству творческий гений свободного советского народа.

Бам-м! Бам-м! — ложился на это густой и вязкий звук.

Но радио упорно возникало опять. Речь диктора временами слышалась совсем отчетливо. Диктор говорил о славе разума, о светозарном будущем, которое уже началось. Но всякий раз, как этот голос становился слышней, тотчас ударял колокол.

Надежда стояла у церкви, пережидая траурный ритуал. Отпевание затянулось. По церковным порядкам самоубийцу не отпевают, исключение только для сумасшедших. Но какой же человек в здравом рассудке лишит себя жизни? За это нехитрое рассужденьице мать ухватилась цепко, и ничем нельзя было ее обернуть к правде лицом. Ложь и ложь — хоть плачь от отчаяния. А кроме того, Надежда измучилась от бессонницы, от тоски и от долгого ожидания. Прислонясь к забору, она бездумно глядела перед собой. Она видела позеленевшие от вечности и усиженные птицами колокола, видела звонаря, скучного старика. Звонарь дергал веревку, прикрепленную к языку большого колокола. Затем чуть ниже она видела скорбный лик Христа над папертью и мутную от чада свечей позолоту иконостаса в распахнутых дверях церкви.

Вон что ждало ее в этот день! Недаром сердце ее тогда замерло от тревоги. Было вдвойне тяжелей еще оттого, что все нелепо, все нелепо! Третий день длился праздник — встречали космонавта. И все эти дни заливались пасхальные колокола, из окрестных деревень в церковь шли принаряженные старухи: «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес!»

Скорей бы уж это кончалось!

Вынесли гроб наконец. Лицо покойницы было торжественно.

— Упокой, господи, душу рабы твоея!

Священник покадил несколько раз в сторону иконостаса и вышел из церкви. Процессия двинулась к кладбищу.