...И еще вспомнилось Климашину. Вот идут они сквозь снежную бурю. Они идут, держась друг за друга: впереди, пригнувшись, упрямо шагает Хмара. «Куда он нас ведет? Куда он ведет, когда кругом этот дикий, злобный ветер и этот слепящий снег? Нету сил. Совсем нету сил. Тяжелая рация гнет к земле, и ветер гнет к земле. Но Хмара знает, куда ведет. Он сильный, он смелый, и я ему верю», — думал тогда Климашин.

Как сумел Хмара в такой кромешной тьме найти этот блиндаж? На то он и Хозяин гор — пришло в голову прозвище, которое дали Хмаре в части. За каменными стенами блиндажа завывает буря, но она уже теперь не страшна.

— По тропе Алексеева «противник» теперь не пройдет, — сказал Хмара товарищам. — Тропу завалило снегом, и капитан Иванов, командир роты «противника», конечно, поведет своих бойцов через перевал. Но перевал отсюда не виден. Тогда зачем же мы здесь? На что нашему комбату глаза, которые ничего не видят? Надо подняться выше, хотя бы еще метров на пятьсот. Но как подняться? Если в обход — нас обнаружит «противник». А отсюда — почти триста метров по отвесной обледеневшей скале. А с нами рация, — Хмара смотрит на Климашина и спрашивает прямо без обиняков:

— Сумеешь?

Климашин на мгновение представляет себе скалу, на которую надо подняться. У него перехватывает дыхание. Он силится что-то сказать, но не может. А Сироткин предлагает:

— Климашина оставим здесь, рацию возьму я. Мне и прежде приходилось работать на ней.

Климашин вспыхивает:

— Как тебе не стыдно, Сироткин! Я клянусь...

Хмара кладет руку на плечо радиста:

— Не надо клясться. Советский воин клянется всего один раз в жизни, но верен этой клятве до последнего вздоха. Вот так, как сержант Алексеев, чьим именем названа тропа... Тогда, в начале сорок третьего года, мы сражались здесь в горах.

— Вот почему вы так легко нашли этот блиндаж?

— Да, это старый блиндаж. Мы его сами строили, наше отделение. Командовал тогда им сержант Николай Алексеев. Тяжелое было то время. Фашисты по нескольку раз на день перли в атаки. Им тропа во как была нужна. Она, как вы знаете, ведет прямо к морю. А зима в тот год выдалась в горах лютая — жгучий мороз, снежные бури. И что ни день, что ни час — бой. Бойцов у нас становилось все меньше. И вот настал час — остались мы с сержантом Алексеевым вдвоем... А он в обе ноги ранен. Лежит в блиндаже, вот здесь, и молчит. А за стенами блиндажа — буря, в десять раз злее нынешней крутит. И стало мне так худо, так тоскливо, что не сдержался я и говорю Алексееву:

«Коля, родной мой, буран же сейчас. Немцы, сам знаешь, попрятались по блиндажам. Давай, друг, унесу я тебя отсюда, пока не поздно. Все одно — не удержать нам тропу....И никто нас не упрекнет. Ведь держались мы из последних сил. А сейчас мой долг спасти тебя». Только я сказал это, вижу: злой огонь разгорелся в глазах у сержанта, а они уж было и совсем потухли.