И шепчет он мне посиневшими губами:

«Не о том говоришь, Хмара. Не о том... Ты лучше к бою готовься... Готовься...»

К вечеру помер Николай. Просидел я над телом его до утра и все, как есть, все обдумал: всю жизнь свою с самого начала. Нет, думаю, никак нельзя мне оставить врагу эту тропу, за которую товарищи жизни свои положили. Пусть даже никто не упрекнул бы меня за это. Пусть даже сказали бы люди: «Ты, Хмара, выполнил свой долг, мы от тебя не требовали невозможного». Нет, все равно я эту тропу не оставлю».

— И вы держали ее один? — спросил Егор.

— Да, почти сутки. А потом наши подошли.

В старом блиндаже становилось все светлее. Буря стихала.

Когда выбрались из блиндажа, Климашин окинул взором вершину, которую им предстояло штурмовать. Где-то в глубине души снова шевельнулось: не одолею. Но Егор усмехнулся и сказал вслух:

— Возьмем!

— Я знаю, вы одолели ту скалу, — сказал подполковнику Гриша Яранцев.

— Угадали — одолел. А вы, Яранцев, разве не одолели бы?

Яранцев наморщил лоб, задумался: «Как ответить, чтобы не походило на бахвальство и было бы правдой?»

— Еще как одолели бы! — ответил за него подполковник.

— У меня с характером плоховато, — неожиданно пожаловался Гриша.

— Чепуха все это, — сказал подполковник. — Не люблю я этих дамских разговоров об отсутствии характера. У каждого настоящего мужчины есть характер. И у вас имеется, Яранцев, а то как же! Конечно, имеется, куда вы от него денетесь?

— Это верно, деться от него некуда, — рассмеялся Гриша и, подумав немного, уже серьезно спросил: — Трудно вам было стать офицером, товарищ подполковник?

— Нелегко. Но стать офицером все же легче, чем быть офицером. Тут уж трудностей вдосталь — только успевай поворачиваться.

— Да, нелегко вам, это я вижу.

— Приглядываетесь, Яранцев?

— Приглядываюсь, товарищ подполковник, — сказал Гриша.