— Не догадался. Я тебе их по почте вышлю.

— Геня, мне тебя дома угостить нечем, пойдем в нашу столовку, пообедаем. Ты, может быть, выпиваешь? Хочешь, на радостях, для встречи?

— Нет, нет, спиртной запах выношу только в лаборатории.

Оказалось, что Ступишин решил поступать в институт профессуры.

— На естественное отделение?

В институте открывалось несколько новых отделений — естественное, правовое, литературное.

— Нет, на философское.

— Естественное перерос?

— Пожалуй…

— Ты интересуешься философией! Это здорово. И давно?

— Не философией самой по себе, но в нее сейчас естествознание буквально уперлось.

— К сожалению, не все ученые это понимают.

— Да… На философском у вас высшую математику проходят?

— Есть факультативные, не обязательные, не то группы, не то лекции… Тебе и высшая математика нужна?

— Без нее нынче шагу не ступишь. Теория относительности, теория вероятностей, электронная теория — все на математике стоит.

— М-да, в математике я невежда…

Костя со смехом рассказал Геннадию, как на экзамене по тригонометрии в реальном училище забыл формулу, по какой решалась задача, и принялся на листке черновика выводить формулу заново. Вывести-то он ее успел и задачу решил, но черновик сохранил следы его математического «подвига», и балл ему сбавили.

Геннадия интересовала умственная жизнь «красной профессуры». Отвечая за обедом на его расспросы, Костя почувствовал, как в нем самом воскресает то благоговение, с каким он приезжал сюда, в этот высший из коммунистических вузов, три года тому назад. Да, это не было рядовое учебное заведение. В каждом из семинаров шла постоянно какая-нибудь идейная разборка, нередко выносившаяся на страницы журналов, на дискуссионную трибуну в Соцакадемии. Институт жил одной жизнью с научно-политической общественностью страны и партии.

Ступишин ночевал у Пересветовых.

На следующее утро газеты сообщили о самоубийстве поэта Сергея Есенина.