— Хорошо нам с тобой! — говорила Ариша, прижимаясь к плечу мужа. — Только пожить бы подольше…

В последнее время он все чаще от нее слышал: «Еле живая… Так устаю…» Она острее его переживала их старение, заговаривала иногда о неотвратимости смерти. Он в таких случаях отвечал какой-нибудь шуткой и сейчас полушутя сказал:

— Ничего! Старость бедствие всеобщее, а на миру и смерть красна.

— Утешение слабое…

— Почему? Все нам говорят, что жить надо по науке. А наука свидетельствует, что умираем мы только для самих себя, для других жить остаемся. Лишь бы оставить по себе добрую память. Разве умерла в тебе Мария Ивановна? А во мне Сережа Обозерский? Разве ты не останешься жить в Антоше?

Внук Антоша — это новая Аришина отрада в последние пять лет. Она стала чаще бывать у сына и невестки, иногда берет мальчика на недельку-другую к себе. Он привык, что «баба Ариша» рассказывает ему сказки и выдуманные истории; стоит им свидеться, как лезет к ней на колени и тормошит: «Ну, бабушка, рассказывай! Начинай: дело было так…» Недавно и «деда Костя» читал ему вслух «Конька-Горбунка».

Чистое дитя современности и большой фантазер, Антон испытывает на себе сильное влияние телевизора. Как-то его мама стала ему говорить, что она его любит, — а он ей: «А на что мне твоя любовь? — И пояснил изумленным родителям: — Так Рощин Кате говорит». Это из многосерийного «Хождения по мукам» Алексея Толстого. В другой раз на замечание матери, что не следует ему слушать все, что между собой говорят взрослые, он ответствовал: «Я не виноват, что мои локаторы всё фиксируют». Это уже из «Очевидного — невероятного».

На шестом году от роду!..

Три романа о Сергее требовалось объединить для совместного издания и кое-что в них переработать.

Хотя лето клонилось к исходу, дни стояли сухие, знойные, в полдень жара заливала каюту, и даже залетавший в открытое окно ветерок, не освежая, плескал в лицо словно парным молоком. К счастью, не было мух, и Константин Андреевич мог безнаказанно сидеть за пишущей машинкой, сняв рубашку.

Стадия окончательной доработки текста всегда была для него самой приятной. Книга лежала перед ним как на ладони: месяцы и годы труда, бесчисленного множества записей, черновиков, набросков, планов, сомнений и тревог, — все это уже далеко за холмом… Литературное здание вершится, готовое впустить под свою кровлю нового хозяина — читателя; напрочь сводятся стропила, строгаются и пригоняются одна к другой детали, заглаживаются швы; все отшлифовывается, сверяется, как по плотничьему отвесу, с главными мыслями. Расставляются последние точки, без которых произведение осталось бы полуфабрикатом. В его память запали слова Гегеля: