Многие темы, затронутые в переписке Булгакова, в полном объеме проясняются для нас лишь сегодня (понимание адресатов, конечно, не было ущербным, просто оно не нуждалось в письменных «ab ovo», опиралось на «не написанное», а знаемое). Так, острее и отчетливее воспринимаются ныне строчки из письма к Е. С. Булгаковой летом 1938 года о горьковских автографах, которые, по предположению обратившегося к Булгакову официального лица, должны были у него быть. Обращение было связано с необходимостью взять под контроль колоссальный горьковский архив, могущий таить нежелательные, быть может, даже опасные Сталину факты, эпизоды, имена. Все, что могло бы исказить, скомпрометировать образ «отца народов» и «покровителя искусств», уронить его в глазах мировой общественности, подлежало срочному изъятию, сосредоточению в надежном месте и бдительной охране.

Какие-то шутки, глухие намеки, скрытые упоминания, мелькающие в письмах, возможно, мы уже и не сумеем прочесть никогда, они улетучились, растаяли вместе с атмосферой вечерних сборов в булгаковском доме людей, чья молодость пришлась на 1910-е годы уходящего столетия.

Итак, перед нами прошло свыше четверти века жизни и судьбы Михаила Булгакова.

Легкомысленный студент, двадцатидвухлетний молодой человек, мечтающий о летнем отдыхе, — и умирающий писатель, знающий о близком конце.

Сначала — волнующийся о «Таськином браслете», вещах, не без гордости, пусть и окрашенной самоиронией, сообщающий родным о «солидных» приобретениях — мебели, ковре и т. п.

В одном из самых последних писем к другу избирающий темой для размышления — достоинства прозы Апухтина. Литературную тему.

В письме начала 20-х годов Булгаков уверяет двоюродного брата в том, что «истинный жанр» его творчества — юмореска, салонная комедия-буфф. В финале, равно и в творчестве и в эпистолярии, перед нами трагический писатель, с нечастой резкостью оптики различающий свет — и тени, вслед за Гоголем принесший в своих творениях смех сквозь слезы.

Можно переадресовать самому писателю слова одного из его персонажей, описанного на двух-трех страницах с исчерпывающей и убийственной полнотой, — стихотворца Рюхина, подумавшего завистливо о Пушкине: «Все, все шло ему на пользу...»

Врачебный опыт и собственная тяжкая болезнь, разломы эпох, присутствие при событиях драматических, кровавых; наконец, остракизм и государственная опала, — в самом деле, все вырабатывало особую остроту и проницательность взгляда, «истончало чехлы на нервах», переплавлялось в страницы, которые читают сегодня, как стихи, наизусть.