— Чтоб ты околела...

Старушка не отрывала глаз от усопшего. Даже мертвый, он внушал ей страх. А ведь было... Было веселое девичество. Было и терпкое, недолгое бабье счастье. Давно оно прошло. Ой, как давно! Уже и запамятовала старая Марфа. Помнит, обвенчались они в тот год, когда мимо их спрятавшегося от всего мира в глубоком яру поселения прошел первый поезд — диво сатанинское, на которое высыпали смотреть все крутоярцы от мала до велика.

В те времена красив был Авдей, строен, плечист. На широкоскулом лице жаркими угольями горели глаза. Шелковистые брови круто взмывали вверх. Тонкие ноздри прямого, чуть подсеченного снизу носа в минуты гнева раздувались, приходили в движение.

Когда на солонцах затевались кулачные бои, шли Пыжовы стеной — рослые, могучие, диковатые. И среди них — не знающий страха и жалости Авдей.

Знала Марфуша, за кого идет, и не могла не идти. С тех самых пор, когда однажды сомлела в его сильных руках, поняла: любит. И Авдей не случайно заслал к ней сватов — по сердцу пришлась славная девка, работящая, веселая. Голосистее ее, бывало, ни на одних посиделках не найти.

Всем взял Авдей: и видом своим, и богатством. Многие завидовали Марфуше. Не каждой ведь выпадало счастье по любви выйти. И все же с трепетом вступила она под мужнин кров, будто в омут кинулась. Да и то сказать: в чужой семье не мед. Вначале, нечего бога гневить, терпимо было. Авдей жалел, защищал. К сроку первенца ему родила — Василька. Потом снова и снова, что ни год — дитя. А когда пятого понесла — впервые где-то заночевал Авдей. Всю ночь прождала, прислушивалась — не идет ли? Что с ней тогда творилось! Думала, жизни лишится. Нет, не прибрал господь. Не всю чашу, видать, испила.

Давно она замечала жадные взгляды свекра. Сколько раз будто над сосунком склонится, а сам на груди блудным глазом косит да норовит тело ее помять — молодое, упругое.

Вот так и жила в вечном страхе. А когда Авдей загулял, от свекра и вовсе прохода не стало. Лапищи у него — как у рака клешни: куда ни пойдешь, всюду на них натыкаешься.

Тогда оно и случилось. Авдея вторые сутки не было дома. Свекровь, велев подоить коров, пошла к вечерне. В коровник-то и нагрянул свекор. Прикрыл дверь, как медведь, пошел — большой, лохматый, в глазах дикость. Рванулась бежать — сгреб, бросил на сено, навалился...

Грех-то, грех какой! Умылась слезами горючими. А он, кобель старый: «Вместях отмолим...»

Невмоготу стало. Хоть в петлю лезь. Кинулась со двора куда глаза глядят. А Авдей — вот он, как ясно солнышко, навстречу. Облапил:

«Куда бежишь, женушка? Куда поспешаешь?»