Постоянная осведомленность, сопоставления, размышления и позволили ему, Каширину, составить определенное мнение, уверенно говорить об успешном преодолении полосы неудач и огорчений, связанных с освоением новых объектов. Но предстоящая встреча с секретарем обкома обязывала быть предельно объективным. И совсем неплохо, если он, Каширин, еще и побывает на заводе, посмотрит все собственными глазами, лишний раз уверится в правильности своих взглядов. Это даже лучше, что он едет ночью, когда не будет администрации — сопровождающие ему ни к чему. В крайнем случае, при надобности, обратится к начальнику смены...

Сколько мыслей и чувств заключал в себе сидящий за баранкой, устало щурящийся человек, а со стороны посмотреть: катится под звездами, раздвигая темноту светом фар, видавший виды, чуть перекособоченный райкомовскнй газик — только к всего!

* * *

«Схлопотал, — иронизировал над собой Шумков. Так тебе, старый дурак, и надо».

Для себя он сделал вывод: напрасно старался, призывая этих людей к благоразумию, они не захотели считаться с очевидным на своем пагубном пути. Благие намерения предостеречь от большой беды ничего не дали. Он сделал все возможное, и не его вина в том, что не нашел поддержки.

Его возмущали обвинения в трусости. Да, он говорил об ответственности за сохранность батарей Пыжову, напоминал участникам совещания у директора. И разве не прав? Надо же беспокоиться о народном достоянии. Все это слышали. А если на то пошло, ему вообще бояться нечего: приказ не он подписал — Чугурин.

Правда, иногда такое объяснение ему казалось зыбким: если случится беда, найдут, за что привлечь к ответственности и его — начальника цеха.

Иногда, наоборот, Шумкову казалось, что надо было без мороки со всем соглашаться. Пусть жгут печи. Через два года ему на пенсию, а там — ищи-свищи. Какой с него спрос? Думая так, Шумков осуждал себя за неуместную, неожиданную для самого себя горячность. Как же, ни с того, ни с сего ввязался в спор, осмелился выступить вопреки уже складывающемуся общему мнению о новой серийности, да еще и упорствовал, отстаивая свою точку зрения. Такое с ним давно не приключалось.

Понадобилось время, чтобы Шумков мог более спокойно разобраться и случившемся, и более объективно. Он вспомнил, что в то утро у него было отвратительное настроение и он сразу же, еще не вникнув в существо дела, с которым к нему обратился Пыжов, настроился против Вызвало протест само вмешательство рабочего в сферы инженерии. И когда потом увидел технически грамотные, доказательные разработки, достойные того, чтобы к ним отнестись серьезно, уже не мог переломить себя — сработала инерция первоначальной нетерпимости, которую, конечно же, пришлось камуфлировать. Он теперь понимал, что, надеясь отмахнуться от предложения Пыжова, выдвинул не лучшую причину. В ту пору она показалась весомой, ведь речь шла о живучести батарей. Страшнее пугала против рьяных экспериментаторов и не придумать. Только Пыжов оказался не из робких. Коса нашла на камень. Конфликт вышел за пределы цеха, стал достоянием парткома, дирекции. И тут снова ему, Шумкову, волей-неволей пришлось употребить все тот же довод, в котором к тому времени абсолютно убежден уже не был. Положение его усугубилось еще и тем, что сторону Пыжова приняли зубры коксохимии — Чугурин, Суровцев. Их авторитет не поставишь под сомнение — инженеры божьей милостью.