— Случай тяжелый, — наконец проронил. — Но будем надеяться на благополучный исход.

Ох уж эта сакраментальная формула. Подстраховывая врача от неожиданностей, она звучит столько же веков, сколько существует медицина. Видно, очень умным был человек, впервые изрекший ее уже тогда, в то далекое невежественное время, сумевший постичь простую, как все великое, истину: в борьбе за жизнь есть предел человеческим возможностям, и невозможного совершить никому не дано.

Однако в данном случае Дмитрий Саввич сказал так скорее по укоренившейся привычке. Операция прошла успешно. Леньке Глазунову уже ничего не угрожает. Да, для него, Дмитрия Саввича, тридцатидевятилетний капитан Глазунов оставался Ленькой, как и этот почти пятидесятилетний сын Тимофея Пыжова — Сергеем, хотя и приходится величать их по имени и отчеству. А как же! Сами имеют взрослых детей. То минулося, когда между ним с Сергеем, например, разница в двенадцать лет одного оставляла в детстве, а другого переносила в зрелую юность. И когда Сережа Пыжов еще гонял со своими сверстниками тряпичный мяч, появившийся в Крутом Яру молодой врач Дубров принимал своих первых пациентов. Теперь стерлись возрастные границы. И все же младшие по-прежнему чувствуют себя младшими.

— Вы уж, Дмитрий Саввич, вытащите его, Леньку, — попросил Сергей Тимофеевич. — Поставьте на ноги.

— Ты кому это говоришь? Ишь, ходатай! — нашумел на него Дмитрий Саввич, как на мальчишку. — Видите ли, забыли у него спросить.

— Я же без всякого...

— Ну ладно, ладно, — добродушно проворчал Дмитрий Саввич. — Еще и танцевать будет наш Ленька.

— Тогда побежал, — обрадовался Сергей Тимофеевич. — Это я машину Пал Палыча гоняю. О Леньке справился, теперь — к Юдиным. Деду Кондрату обещал завод показать.

— Феноменальный дед, — не без восхищения заметил Дмитрий Саввич. — Ум ясный, зрение, слух — почти норма. Вот на ногах — как малое дитя: ковыляет, ковыляет от одной опоры до другой.

— Давно просился — еще Геська был жив.

— Как? Герасим умер?!

Выслушав Сергея Тимофеевича, задумчиво-скорбно закивал. Может быть, Дмитрии Саввичу вспомнилась та далекая грозовая ночь, когда погиб Семен Акольцев, а Фрося еле приволокла выкраденного у фрицев сбитого летчика, оказавшегося тем беспризорником, которого когда-то взяли к себе и вырастили Юдины? Или думал о последующих, уже послевоенных встречах с ним, испытавшим так много трагического в своей недолгой жизни?

Так и оставил его Сергей Тимофеевич, тонко почувствовав душевное состояние Дмитрия Саввича, его невысказанное желание побыть наедине со своими мыслями. Ехал к Кондрату Юдину и тоже вспоминал Геську, тоже проникся печалью...