* * *

Встречаясь с последствиями проявления человеческой дикости, Дмитрий Саввич Дубров старается убедить себя, что это — последнее зло, содеянное людьми. Ему противна сама мысль о возможности подобных повторений, и он отвергает ее. Видя перед собой на операционном столе насильственно искалеченную плоть, всякий раз испытывает особую, щемящую жалость и сострадание. Может быть, эти чувства и вызывают в нем потребность немедленно, не щадя себя, исправить чью-то вину. И тогда уже ничто не существует для него, кроме пострадавшего.

Капитан Глазунов... Пацаном знал его Дмитрий Саввич, подростком, помогавшим подполью, воином, долечивавшим у него свои раны. Сбит в кювет. Перелом правой берцовой кости, четырех ребер с повреждением легкого, травма головы. Если бы еще немного задержались с доставкой... Нет, о плохом Дмитрию Саввичу не хотелось думать. Тридцать пять лет он спешит на помощь людям. Днем и ночью сталкивается с человеческими страданиями. Белели волосы, старилось тело, но с каждым годом все трепетней отзывалось сердце на людскую беду. Он еще мог согласиться с бытовым травматизмом, производственным, с несчастными случаями, вызванными нарушением правил техники безопасности, незнанием, неосторожностью, видя, как все более человек окружает себя опасными для жизни вещами, механизмами, источниками энергии. Но чтобы вот так... С этим не мог согласиться Дмитрий Саввич, веря в торжество разума и добрых человеческих чувств.

Он возвратился с обхода более или менее довольный состоянием больных, мысленно все еще оставаясь там, в палатах. Впервые, уже без сожаления, подумал о том, что оставшийся единственный сын не посчитался с его, отцовским, желанием, не стал медиком. Видимо, Славке больше по душе иметь дело с такими же, как сам, — здоровыми, юными. Не случайно его, молодого инженера и коммуниста, избрали секретарем завкома и членом райкома комсомола. Значит, по душе эта работа, если горит ею. Лучше пусть уж так сжигает свое сердце, а не на костре человеческих болей.

В кабинет заглянул Сергей Тимофеевич, забежавший справиться о Глазунове.

— Как он, Ленька? — поздоровавшись, выжидательно посмотрел на Дмитрия Саввича. — Что-то не пустили к нему. Передачу взяли, а в палату...

— И правильно. Не проходной двор. Ты, Сергей Тимофеевич, у себя на заводе командуй, а здесь — я. Договорились? Ну, присаживайся. Рассказывал мне Славка, как ты там разоряешься.

— Не томите, Дмитрий Саввич, — взмолился Сергей Тимофеевич, — Мой сменщик столкнул его в кювет.

Дмитрий Саввич склонил совсем белую голову, будто к чему-то прислушиваясь. Он и в самом деле вслушивался в себя, в то, что ему говорили его опыт, чувства, интуиция.