Было время, он был нужен жене, сыну, дочери. Осталась одна Клавдия. А с ним ли она?.. У нее появились свои заботы и хлопоты, свои маленькие и большие тайны. Все это правильно, потому что и это наполняет жизнь, делает ее не пустой, но горько то, как иногда замечал Антипов, что он как бы лишний в доме, мешает...

Вся надежда на внучку. Но не напрасна ли и она, эта надежда?.. Сколько еще продлится неизвестность?.. Ведь может случиться каждый день — хоть бы и завтра, и послезавтра, и даже сегодня, сейчас: вот он на кладбище, а там, дома, приехала невестка и успела объявить внучке, что увозит ее куда-то, что у нее есть — нашелся! — папа...

И не возразишь, не остановишь, не укоришь за обман, а что останется тогда в жизни?! Что, кроме работы?..

Усталость и одиночество, от которых так близко до смерти, что человек и не догадывается, надеясь, что у его-то жизни не будет конца никогда...

А будет, однако.

В дальнем углу кладбища, где растет дикий кустарник и куда до войны — совсем недавно — ходили за красными грибами, Антипов повстречал Веремеева. Они поздоровались молча, не подавая рук. Здесь радоваться встрече было неуместным.

Стояли у запущенной могилы с покосившимся крестом, на котором с трудом читалось: «Мария Авдеевна Попова. 4/III—1910—21/VI—1941».

— Накануне войны, — сказал Веремеев. — Ты знал ее?

— Нет вроде.

— Ну как же! Она работала в завкоме, а муж ее, Иван Прокофьевич, в прокатном — вальцовщиком. Вместе с тобой его орденом еще награждали...

— А, — вспомнил Антипов. — Знал.

— Он погиб на фронте, а двое ихних детей под бомбежку в эшелоне попали, когда в тыл везли... Кончилась семья. И род кончился. У Ивана Прокофьевича не было ни братьев, ни сестер.

«Вот, — сказал себе Захар Михалыч, вспомнив просьбу бабки Таисии, — за могилой Марии Авдеевны я и буду ухаживать, раз у нее никого не осталось...»

— Такие дела, — вздохнул Веремеев, натягивая кепку. — Пойдем, что ли?

— Ты иди, — отозвался Антипов, — а я побуду. — Он не хотел признаваться, почему остается на кладбище.

Когда Веремеев ушел, он повыдергал многолетнюю траву, поправил крест, чтобы не совсем криво стоял, протер носовым платком дощечку с надписью — буквы стали чуть заметнее, но все-таки Антипов реишил, что закажет хромированную дощечку, как у родителей. «Не забыть бы сказать Анатолию, пусть сделает».

Приведя могилу в мало-мальски божеский вид, он присел на скамеечку отдохнуть и подумать в одиночестве.

Тихо было на кладбище, спокойно. Где-то рядом, кустах, переговаривались птицы: «фить-фить-фить», — торопливо и без умолку трещала одна; «фьють, фьють», — отвечала ей другая из бузины.