— О мое второе я! — воскликнул он мечтательно по окончании рассказа. — Кумир моей сущности и моего бытия! Ты действительно человек? Ты действительно мой друг? Или мое счастье всего лишь бедный, наполовину протекший сон?

— Нет-нет, моя любовь к тебе — явь, Людвиг. Ты не можешь упрекнуть своего Карлоса в неблагодарности. Не должен ли он тебя предпочитать целому миру? И не испытали ли мы друг друга уже многие тысячи раз? Тебе, наверное, часто случалось находить меня слабым и нерешительным. Но неверным — никогда.

— Ах нет! Никогда, никогда! Обновим же мы смертельную клятву, которой когда-то поклялись. Небо и земля прейдут, но наша дружба не прейдет!

Я от всей души пожал ему руку. Все в этом мире было мне чуждо, кроме него. Ах, я видел в нем свой собственный, но гораздо более совершенный образ; усердствуя благодаря его очарованию, видя всегда перед глазами его совершенство, я стремился сам сделаться совершенней.

* * *

Мы пришли к выводу, что нам следует по-прежнему с мягкостью относиться к Каролине. Граф питал отвращение ко всяческому насилию, хотя, кто знает, если бы он с самого начала действовал с твердостью, это было бы лучшим и, возможно, единственно верным средством. Ночное свидание предоставляло мне наилучшую возможность объясниться с Каролиной, и граф весьма уповал на мое красноречие и влияние и надеялся, что я смогу убедить и успокоить бедную женщину. Я настаивал, что граф должен быть скрытым свидетелем нашего разговора. Граф приводил тысячи доводов против, но, поскольку я безоговорочно настаивал на этом условии, он вынужден был наконец согласиться.

Одному лишь небу известно, как провел я остаток ночи и весь следующий день. У меня не осталось никаких четких воспоминаний, поскольку я находился в сильнейшем замешательстве и не мог думать ни о чем другом, кроме того, что я должен все же сказать графине, но наблюдал исподволь за графом и его супругой.

Мой друг был верен своему распорядку и держался с Каролиной, как и прежде, внимательно. Мы старались, чтобы она не заподозрила о нашем замысле, и потому избегали нарочитой доверительности. Естественность давалась нам нелегко. Но она, казалось, не замечала никого, кроме меня.

На щеках ее играл обворожительный румянец надежды, милая мечтательность волновала ее душу; казалось, Каролина лишь наполовину бодрствует, полностью погруженная в тихую задумчивость, и ее быстрые мысли скользили в отдаленном от действительности мире. Она словно не верила своему счастью и пыталась лучше постичь происходящее. Такое огромное, удивительное счастье казалось ей невероятным, и она будто силилась пробудиться, гадая, не взволнованная ли это фантазия пытается ее обмануть своими блуждающими огнями.