Коль скоро я вознамерился поведать кое-что своим читателям, то дело не в том, что я рассказываю им, а скорее в том — как я это рассказываю. Мне все равно — преподносить им восточную сказку или западную, правду или полный вымысел, но во всяческой такой болтовне важно для меня представить жизнь, как она есть или какою должна быть. Я беру тот или иной характер, провожу его через ряд ситуаций и наблюдаю, что он являет собой во всех этих обстоятельствах. Сие занятие мне и самому доставляет удовольствие.

Все мои характеры, с какой бы тщательностью я их ни выписывал, оказываются в конце истории обычно совсем иными, нежели в начале. Однако не стоит сетовать на них, полагая, будто они не верны себе, нет! Одно дело изображать людей в романе, другое — в драме.

Всякая драма, построенная по правилам, охватывает лишь короткое время. За день или часа за три человеку не так-то легко перемениться — здесь характер может оставаться одним и тем же от первой до последней сцены; здесь от самих характеров зависят происшествия, поступки и важные события.

В романе же сами происшествия и события формируют и определяют характер, хотя и он на них влияет. Человеческая душа, прошедшая через множество обстоятельств, заимствует оттенок каждого из них, и оттенки эти в конце концов перемешиваются между собой, отчего характеры иных людей становятся пестрыми. Если, например, несчастный смертный пробивается через цепь черных событий, нет причин недоумевать, что настроение его становится в итоге мрачным и печальным. Пройди он сквозь одни розовые обстоятельства, кто удивился бы его веселости?

Но я не просто наблюдаю человеческие характеры с разных точек зрения и в разных обстоятельствах. Я всегда верен единственно возможному принципу всякой психологической эстетики, цели благородного искусства, каковая лишь одна может поднять его до высочайшей степени совершенства, этот принцип — неустанно говорить о добрых чувствах[275].

И если я достигаю желанной цели, если смогу пробудить в своих читателях хотя бы от случая к случаю моральное чувство, то есть чистое удовольствие от великих добродетельных поступков и мыслей, если хоть одна грудь наполнится любовью, состраданием и дружеством, если хотя бы один-единственный читатель скажет себе: поступай в своих условиях, в зависимости от своего воспитания и своих познаний так же добродетельно и прекрасно, как тот или иной герой этого повествования, если я сумею внушить энтузиазм в отношении нравственности и добродетели хотя бы только одному сердцу, то тогда — тогда я победил, тогда я вправе воскликнуть: «Триумф! Даже те немногие мгновенья уединения и отдыха, что скупо были мне отпущены среди серьезных занятий, принесли благо собратьям моим!»