Вполне возможно, что «Гений» был замечен читающей публикой и в других западноевропейских странах, хотя мы не располагаем такими сведениями.

Зато мы знаем, что в России роман читали. Правда, в нашей стране «Гений» так никогда и не был полностью переведен. А случись такое, роман едва ли смог бы пройти через цензуру. В нем фигурируют сцены, которые тогда можно было счесть за неприличные, и, что еще важнее, это, в общем, роман без Бога, более того — обыгрывающий гностическую тему «тайного знания», к которой Церковь всегда относилась отрицательно. Отрывок из романа, а именно тот самый эпизод нечаянного свидания в лесу и тайного судилища, о котором мы упоминали, перевел в начале XIX века молодой литератор Яков Иванович де Санглен (1776—1864)[335], человек неясного, возможно, аристократического происхождения — из французского дворянства. Впоследствии Санглен сделал совсем другую, не литературную, но весьма головокружительную карьеру — стал во главе тайной полиции при Александре I. Авантюрное начало было свойственно, как видим, не только Гроссе, но и его переводчику. Оценку переводу и личности переводчика дал В.Э. Вацуро в своем замечательном исследовании истории готического жанра в России[336]. Приметным вкладом Я. Санглена в историю русской литературной и общественной жизни стали его мемуары. Впрочем, составляя эти свои «Записки», которые охватывали период русской жизни с 1796 по 1831 год, Санглен представил себя там как попавший в реальные исторические обстоятельства персонаж готического романа — доблестный рыцарь, борющийся с происками явных и тайных врагов, а также с перипетиями судьбы. Этот образ — пишет В.Э. Вацуро — «<...> как факт литературного сознания <...> был сколком с героев Шиллера и его подражателей»[337]. По мнению этого исследователя, «Гений» К. Гроссе — типичный вариант готического романа и романа о тайных обществах[338]. Поэтому он и привлек внимание Санглена, который сам был склонен к сюжетам такого рода. Его «Записки» — «уникальный случай усвоения немецкого Geheimbundroman (романа о тайных обществах. — Р. Д.) путем растворения его в мемуарном повествовании»[339].

Соглашаясь с тем, что К. Гроссе многим обязан готической прозе, примем также во внимание, что он вносит в свой роман самые свежие веяния эпохи. В предисловии к четвертой части автор пишет, что хотел бы не только понравиться публике, но и растрогать ее. Возможно, Гроссе даже вступает в полемику с Шиллером, который в своем «Духовидце» был далек от какой-либо чувствительности. Герой-повествователь в романе «Гений» гораздо более стоек по отношению к духовным соблазнам, чем вечно сомневающийся шиллеровский принц.