При воспоминании о воде и соснах вроде бы даже задышалось легче, но едва я с усилием вернул себя в зал совещания, как снова поджало сердце.

У Василия Ильича Лукина, делавшего доклад, вспотели лицо и шея, накрахмаленный воротничок белой рубашки потерял твердость, размяк и посерел, но он без устали, полным голосом, говорил уже больше часа, то и дело твердо пристукивая суховатым кулаком по трибуне, отчего в большом графине с водой со звоном подпрыгивала стеклянная пробка. На лоб начальнику то и дело сползала намокшая прядь волос. Забрасывая ее обратно, он коротко вздергивал головой, и этот ритмичный рывок да частый звон пробки в графине придавали докладу победный оттенок.

Посматривая на Лукина, я вспоминал, как отозвался когда-то о нем при мне один из директоров совхоза: «Аккуратный человек, голоса никогда не повысит и не обидит зазря. Но, ах! и глазаст же, глазаст, чертов сын. Ничего не скроешь — все знает». Таким он и мне представлялся. Василий Ильич редко сидел в своем кабинете в городе, неутомимо гонял на газике по всей области: и поздней осенью, в распутицу, и в жару, и в самую зиму… Зато и знал хорошо все хозяйства, память его мне казалась надежнее любой записной книжки.

Вот и сейчас он, редко заглядывая в доклад, сыпал с трибуны цифрами, называл много имен чабанов.

Сообщив, что в области в этом году наконец-то достигли планового поголовья овец, Василий Ильич внимательно оглядел ненадолго притихший зал, поведя взглядом от первых рядов до последних, и крепко пристукнул кулаком по трибуне.

— Но это не значит, что нам надо сидеть, сложа руки, — с напором сказал он. — У нас есть все реальные возможности для дальнейшего увеличения поголовья овец.

Он стал загибать на руках пальцы, перечисляя эти возможности, а когда загнул все десять пальцев, то вновь распрямил их и помахал для наглядности над трибуной руками.

Вообще же доклад чинно слушали лишь в первых рядах, но и там кой-кто подремывал, сложив на животе руки; когда позванивала пробка в графине, то задремавшие испуганно вздрагивали и старательно округляли глаза на трибуну; а у входа непрестанно шло движение: хлопали двери, стучали откидные сиденья кресел.

Если шум становился несносным, то Василий Ильич делал паузу и поверх голов молча смотрел в конец зала, словно гипнотизируя сидевших там, и у дверей ненадолго стихало.

Ближе к концу доклада по задним рядам дробной волной прокатился грохот. Не помогла и очередная пауза докладчика — людей с дальних мест как ветром сдунуло, словно их созвал набат. Тогда Василий Ильич отыскал глазами Вяткина, глянул на него, и тот, пригнувшись, как в кино, полез из рядов.