Заинтересованный тем великим движением, выбрался и я на волю, посмотрел вдоль белой от зноя улицы и все понял. Привезли пиво — событие для степного совхоза редкое. Старые рыжие бочки плотно стояли на грузовике с откинутыми бортами, а над одной уже трудилась полная женщина в запыленном халате: ввинчивая в бочку насос, она задом сталкивала лезущих на грузовик мужчин и покрикивала:

— Куда прете, оглашенные? На два дня пива хватит.

Вяткин пытался было оттащить крайних в толпе, но от него отмахивались, и он закричал на полную женщину:

— Марья, я ж говорил тебе, чтоб ты не торговала до перерыва!

— Так ведь прокиснет пиво в такой-то жарище, тогда ты, что ли, за него платить будешь, — огрызнулась та и ловко поддала бедром уже почти взобравшемуся на грузовик парню.

Тот полетел на людей, и толпа чуть отхлынула.

— Ну, смотри у меня, Марья, я в райпотребсоюз пожалуюсь! — в отчаянье крикнул директор совхоза.

В ответ из толпы заворчали:

— Ладно грозить-то тебе.

Вяткин махнул рукой, протянул, покосившись на меня:

— А-а… Семь бед — один ответ, — и подался обратно в зал.

Сквозь толпу, обступившую грузовик, нечего было и мечтать пробиться за кружкой пива, а на совещание возвращаться не хотелось, и я решил сходить пообедать до перерыва, пока и столовую не заполнит народ.

В отличие от двухэтажных щитосборных домов совхоза, покрашенных в коричневый цвет, столовая была низкой белой мазанкой в одну комнату-зальце с тесной кухней в дощатой пристройке. Осталась мазанка от тех времен, когда здесь располагалась овцеводческая ферма колхоза. Чтобы в срок обслужить всю ту уйму людей, что нахлынула в совхоз, во дворе столовой сколотили два ряда длинных столов из плохо обструганных досок, защитив их от солнца навесом. Раздачу вели из открытого кухонного окна, прибив к подоконнику доску для подносов.

Едва я толкнул во двор калитку, как сразу увидел знакомую Федину спину, обтянутую трикотажной безрукавкой.

Федя разговаривал с румяной от печного жара женщиной, высунувшейся в окно раздачи. Невысокий, он ухватился за доску у подоконника и тянулся на носках, но все равно над подоконником поднималась лишь его голова на короткой шее. В затененном стекле откинутой внутрь кухни оконной рамы отчетливо отражалось круглое — ну, прямо, полная луна в темном небе! — Федино лицо.

Там, в стекле окна, и он увидел мое отражение, но не шелохнулся, пока не договорил:

— …а бидончик с варенцом поставь в погреб, на лед. Правду говорю — не прогадаешь. Сам-то его очень любит, — и тогда повернулся ко мне. — Наше вам… Тоже сюда на дымок? А я тут ревизию навожу. Что к чему и что почем.