– Все ли у нее есть? – иногда спрашивал Nicolas. – Одним словом, не забыла ли ты что-нибудь? Скоро осень… начнутся холода. Она может схватить простуду, а молодые люди меньше всего думают о своем здоровье.

Здоровье было теперь слабостью Nicolas, которую Марья Андреевна эксплуатировала по-своему. Он боялся простуды, как огня, жаловался на печень, на желудок, считал себе постоянно пульс, мерил температуру и вообще находился под гнетом мысли о смерти. Это доходило до смешного, обнажая старческое бессилие. Докторов Nicolas ругал, но это не мешало ему постоянно советоваться с ними по разным вопросам. Иногда Марья Сергеевна, желая его попугать, заводила разговор о какой-нибудь неожиданной смерти и улыбалась.

– Чему ты смеешься? – сердился Nicolas. – Много ли нужно, чтобы умереть… Сегодня жив, здоров, а завтра фюить – ничего.

– А разве ты боишься смерти?

– Бояться не боюсь, а все-таки оно… гм… Необходима прежде всего осторожность. Да… Ты какая-то странная, Маня. Право…

– Я тебя не понимаю, вот и все. Женщины вообще живучее… Посмотри, сколько всегда вдов.

– Это оттого, что мужчины женятся поздно и берут жен моложе себя minimum лет на десять.

– Нет, мужчины вообще менее жизненны. Что ж делать, нужно быть готовой во всему, и я, когда останусь вдовой…

Nicolas ужасно сердился и убегал к себе в кабинет. Помилуй, что это за разговоры? Живого человека в гроб кладут.

А Марья Сергеевна была как-то странно спокойна, точно она одна знала, что будет. Действительно, ровно через полтора месяца после отъезда Любы, утром, когда Nicolas был на службе, она получила какую-то таинственную телеграмму, побледнела, распечатала ее дрожавшими руками, прочитала, перекрестилась и торопливо спрятала в свой письменный стол. Потом она несколько раз доставала ее и перечитывала с большими предосторожностями.

– Что это от Шерстнева нет больше писем? – спрашивал Nicolas за обедом. – Он – того…

– Чего?

– А вот этого… Ума у него нет, да. Тоже дело нелегкое… Оно только со стороны кажется, что взял да и конец делу. Не тут-то было…

Марья Сергеевна промолчала, внимательно разглядывая свою тарелку. Ее так и подмывало рассказать содержание телеграммы, но она выдержала характер: пусть Nicolas помучится. Она достаточно помучилась на своем веку…

Письма от Шерстнева совсем прекратились, и Nicolas начал уже сердиться на него.

– Он решительно глуп, этот господин Шерстнев! – ворчал Nicolas, шагая по комнате. – Остается, черт возьми, мне самому ехать… да. Нельзя же одну девушку оставлять… Мало ли что может случиться. Тоже, родственники называются. А Шерстнев – размазня, и больше ничего. Сам поеду и привезу Любу домой.