Какая бесконечная, мучительная ночь!.. К утру Люба начала забываться. Одна, две минуты тяжелого забытья. И вот в одну из таких минут она увидела, как отворилась дверь спальни, и в нее вошли
– Мама… мама…
Агафья сидела в кухне, когда туда выскочил Шерстнев, точно сумасшедший, сначала пробежал мимо нее, а потом вернулся и проговорил прерывавшимся от волнения голосом:
– Скорее… беги… Марья Сергеевна…
На дворе он обогнал старуху и, прыгая через две ступеньки, ворвался в зал, где стояла у своего окна Марья Сергеевна. Он молча схватил ее за руку и потащил за собой, а потом вернулся в кабинет и потащил Николая Яковлевича.
–
Николай Яковлевич остался в гостиной, где акушерка возилась около какой-то корзинки, прикрытой чем-то белым. Марья Сергеевна вошла в спальню одна.
– Мама, милая мама! – шептала Люба, протягивая ей исхудавшую руку. – О, как я тебя люблю… всех люблю…
– Не волнуйся, родная моя… тебе вредно…
– Нет, мне хорошо…
Она закрыла глава, перекатила голову на подушки и прошептала:
–
– Люба, не нужно волноваться…
– Всех люблю, мама…
Николай Яковлевич открывал в это время корзинку, в которой лежал новорожденный. Шерстнев выглядывал из-за его плеча и с напряженным видом следил за его руками.
– Девочка, – проговорила акушерка, помогая открыть личико ребенка.
– Мы ее назовем Любовью, – прошептал Шерстнев. – Так хочет жена.