До сих пор помню, как он читал мне одно из своих раскованно, просторно написанных после финской войны стихотворений, начинавшееся вызывающе прозаической строкою: «Мы сидим у магазина сельскохозяйственных орудий»⁹. Кажется, так. Во всяком случае, такой застряла в моей памяти эта строчка, начинавшая собой стихотворение, сплошь до конца написанное в том же самом, вызывающем прозаическом ключе.

Через несколько месяцев я сел за работу над поэмой «Далеко на Востоке»¹⁰. И прозаизмы ее и общий ритмический ход были навеяны привезенными с финской войны и написанными после нее стихами Луконина. Я читал Луконину поэму главу за главой. Она ему нравилась, ему казалось, что он перетягивает меня в свою поэтическую веру.

Он ругал гладкописцев, ратовал за прозаизмы, за ритмическую свободу и надеялся, что в моем лице его полку прибыло. Позже я обманул его ожидания. Но в тот год он был близок к истине.

Когда в зиму сорокового – сорок первого года я написал пьесу «Парень из нашего города», героем которой был коренной волжанин Сергей Луконин, я не имел в виду выводить в ней своего друга. У героя пьесы был другой прототип, с другой биографией. И все же некоторые черты этой личности связывались для меня с личностью Луконина. Иначе, наверное, не появилась бы в пьесе его фамилия.

В последний год перед войной мы особенно коротко дружили. Это наложило отпечаток на наши отношения и переписку в годы войны. На третий день войны я уехал военным корреспондентом на Западный фронт, а Луконин еще оставался в Москве. Помнится, хотя не могу поручиться, мы виделись с ним в то лето еще один раз, когда я в конце июля, вернувшись с Западного фронта, собирался на Южный. И с этим связано упоминание о нашем московском свидании в том первом фронтовом письме Луконина, которое я сейчас приведу.

«Здравствуй, родной Костя. После последнего нашего свидания у Литинститута в бытность мою в И. Б. (истребительном батальоне. – К. С.) со мной произошли самые удивительные истории. Второго октября я выехал из Москвы в «Сын Родины»11, прошел путь Ямпольского12 (имеется в виду выход из окружения. – К. С), был однажды ранен немцами13 и однажды убит «Красной звездой»14 – а все жив и здоров. Сейчас работаю литсотрудником в той же газете и с новым составом. Из старого состава нас вышло… чел. (Цифра, проставленная в письме, тщательно замазана другими чернилами, не знаю уж кем – военной цензурой или самим Лукониным. – К. С.) Понемногу пишу стихи. Когда я уезжал, Эдель (наш сотоварищ по Литинституту. – К. С.) говорил: «Смотри, еще дело в том, к какому редактору ты попадешь». И вот редактор с первых дней сказал: «Забудьте, что вы поэт. Вы присланы литсотрудником». Потом – ведь некому писать стихи – редактор приказывает: «Завтра напишите поэму о минометчике Н.». Через час – стихи об оборонительных укр[еплениях] и т. д. И все это между делом, как снисхождение. Места писателей у нас не заполнены почему-то. Ты понимаешь, Костя, как трудно работать. Поэтому-то я и попал в обзор «Кр[асной] звезды». Однажды редактор как-то узнал, что я написал стихотворение «для себя» (т. е. просто для журнала). Он сказал: «Вы не имеете права красть у редакции время!» Вот такая обстановка, если прибавить еще один маленький случай. Одно из соединений представило меня к ордену Красной Звезды, редактор узнал, долго приставал: как? почему? Потом послал одного работника в это соединение, который сказал начполиту: «Мы удивлены! Он недисциплинирован! Вы не имеете права!» На партийном собрании этот вопрос обсуждали, причем редактор, изловчившись, выступал в роли обвинителя своего посланца. Все это пустяки, но мешает работать. Стихи я все-таки пишу. Чувствую себя отлично! Часто вспоминаю тебя. Вся моя беда в том, что я не член С. П. Поэтому он использует меня писателем с правами и обязанностями литсотрудника… Но, несмотря на И… (отточие мое. – К. С), работа идет. Он в последний месяц ко мне стал даже снисходителен: время от времени разрешает написать стихи для газеты. Жаль, что «Кр[асная] звезда» так нещадно обвинила меня в преступлении военного времени: «отсутствии чувств». Это уже обидно. Об этом я написал редактору «Кр[асной] звезды», если есть время, прочти. Костя, напиши хоть пару слов. Ты же всегда выручал меня в трудную минуту. Да и давно я не слышал твоего доброго слова. Будь здоров. Ответь. Михаил Луконин. 442 полевая почта. «Сын Родины». 26.3.42. Еду в командировку! Вот где хорошо!» «Здравствуй, Костя. Ты, наверное, не часто бываешь в Москве, поэтому, видно, не получил мое первое письмо. Это даже лучше, потому что письмо было тоскливым и злым. Это я злился на обзор «Кр[асной] звезды» – так начиналось второе письмо от Луконина, которое «я получил вместе с первым, вернувшись в Москву из длительной поездки на мурманский участок фронта. И читал их оба – разом. Во втором письме Луконин коротко повторял почти все написанное в первом и советовался со мною, как бы ему попасть на несколько дней в Москву с рукописью своей фронтовой книги. Вскоре после этих писем Луконин накоротке приехал в Москву. Не уверен, сыграла ли роль моя помощь, или все сделалось само собою. Но он оказался в Москве, и мы два или три дня подряд виделись с ним и вместе ночевали, хорошо помню, проговорив ночь напролет, хотя, где это было, не помню. Во время своих приездов с фронта я тогда жил в Москве еще на птичьих нравах, не имея собственного жилья. «Здравствуй, Костя, – писал мне Луконин, вернувшись на фронт. – Приехал на место, благодарю тебя за внимание, ведь ехал, по сути, для того, чтобы повидаться с тобой. Рад, что ты был в это время в Москве, и поэтому поездку считаю удачной. Книгу «Поле боя»15 оставил у Кронгауза, хотя тот (письмо получил сейчас) считает, что я должен «злиться по поводу успеха его книги»16. А я даже рад. Просил его выправить мою книжку после машинки, сам не успел. Думаю, он это сделает. Выступил по радио я. Жду твоего слова о книжке, надеюсь на благоприятный отзыв и на согласие работать с нею… Как только получу от тебя письмо, начну писать новую книгу с расчетом на большую удачу. Твой Луконин. 19. 6. 42».