Вокруг было тихо. Иногда подавала голос кукушка или другая какая-нибудь птица, и все.

С неделю было так, потом приехали плотники и еще человек семь рабочих с топорами и пилами. Лес загудел, начали падать толстые рыжие сосны, завизжали пилы, раскряжевывая сваленный лес на бревна. По прорубленной в лесу трассе пришла автомашина, привезла кирпич, цемент, доски.

В начале июля неподалеку от избушки Широковых подвели под крышу рубленый двенадцатиоконный барак; потом плотники принялись за баню и тесовый конный двор.

В своей новой должности Широков почувствовал себя совсем неплохо: жена быстро обжила избушку, наладила хозяйство, нарубила сушняку на топку. Широков днем балагурил с плотниками, раза два сгонял верхом на прииск за водкой, а вечерами ходил, оглядывал лесосеку: не заронил ли кто огня, не бросил ли инструмент. Раз как-то собрался с духом, сам взял топор и прирубил стайку для коровы, которая до той поры ночевала под открытым небом.

Ефросинья Петровна пекла на всех рабочих хлеб, но варить отказалась; управившись по дому, уходила в лес по грибы, благо лето выдалось грибное, а после Петрова дня косила в низких местах, где трава была чуть не по плечи. Изъеденная мошкарой, она возвращалась к вечеру в сторожку, неизменно заставая мужа в компании ужинающих плотников. Слышала не раз, как те посмеивались:

— Что, дядя Логин, караулишь нас?

Петровна, привычно подавляя досаду, шла в избушку, вываливала из фартука набухшие в траве подберезовики и красноголовики и принималась стряпать ужин.

— Славненькая жареха! — хвалил Широков грибы, зажаренные на яйцах и сметане. — Ну что, мать, как трава?

— Не грех бы тебе самому дойти и поглядеть.

— Когда ходить-то? Я ведь при деле: отойди, еще огонь заронят. А огневщик‑то я, я и отвечаю…

— Ты ответишь! — насмешливо отозвалась жена.

В конце июля, чуть успели закончить постройки, приехала партия вербованных рабочих.

— Не то татаре, не то мордва, — сообщил Широков жене. — Все больше бабы да девки. И на кой леший их? Какая с них в лесу работа?

Приехавшие наполнили лес голосами, стуком. На поляне около барака сушили постиранное белье, варили что-то в котелках, подвешенных над огнем.

В первый же вечер к Широчихе пришла маленькая черноглазая татарка.

— Тетенька, дай, пожалуйста, если можно, твой корыто. Шибко стираться надо.

— Еще чего! — рассердилась было Ефросинья Петровна. — Я чужим бельем брезгую, милка моя. — Но, заметив, как огорченно взметнулись у девушки тонкие черные брови, сказала: — Погоди, у меня старое где-то есть. Сейчас дам.

Она достала с чердака деревянное, до гладкости истертое корыто.