— Оно маленько течь дает, но постираться можно. Как тебя звать-то?

— Гази́ля, — радостно сказала татарочка. — Спасибо тебе, тетенька!

Потом Газиля стала заходить часто.

— Давай, тетенька, воду таскать буду, веники вязать помогу.

— Ну, ну, — с суровой ласковостью отозвалась Петровна. — На работе устаешь небось: в лесу ро́бить не шутка.

Газиля полюбилась ей: маленькая, аккуратная, всегда пахнущая душистым мылом, она даже в рабочей одежде выглядела складно. На шее у нее краснели нехитрые бусики, в маленьких ушах поблескивали полумесяцы латунных серег. На вопросы Петровны, нет ли в чем нужды, Газиля просила только или спицы, или вязальный крючок, или ниток и иголок, — видно, была рукодельница.

Как-то в разгар страды, в воскресенье, Петровна взяла с собой Газилю грести сено. Целый день они были вдвоем в лесу. Повязавшись платками по самые глаза, осыпанные сенной трухой, которая щекотала и колола потное тело, посмеивались, перегоняя друг друга, швыряли легкими ясеневыми граблями порыжевшие на солнце кудрявые валы.

— Ты, тетенька, как молодой работаешь, — запыхавшись, сказала Газиля. — Тебе и мужик не надо…

— У меня, Газиля, мужик только по ночам шустрый… — неожиданно призналась Петровна и тут же устыдилась, что сказала такое девке.

Лишь к вечеру появился на покосе Логин Андреевич с большими деревянными вилами, чтобы сметать сено.

— Ну-ка погляжу я, чего вы тут за день-то наработали! Стоит ли вас кормить, — посмеиваясь, сказал он.

— Ладно тебе смеяться-то, — сурово отозвалась жена. — Совесть вот твоя где? Ты бы еще к полночи пришел. Я девку замаяла совсем.

Широков чуть-чуть постоял, подумал, потом достал из кустов припрятанный топор и вмиг срубил подметник для стога.

— Вот как ро́бить-то надо! — подмигивая Газиле, похвастал он.

К ночи сено было сметано. Очесав стог и набросав сверху березовых виц, пошли домой уже в полной темноте, раздвигая мокрые от росы кусты.

— Где у тебя отец-мать? — спросил Широков у Газили.

— Отец живой, мачеха есть. От Казани сто двадцать километр наш деревня.

— Ты девка или баба уже? Сколько тебе?

— Девка… Семнадцать лет было…

— Пошто из колхоза-то ушла? Плохо, что ль?