Журнал сменил письмо. Илья Борисович всюду ходил с «Арионом» под мышкой и при всякой встрече раскрывал его на привыкшей к этому странице. В газетах появились рецензии. В первой из них Ильин не был упомянут вовсе. Во второй написали: «“Пролог к роману” г. Ильина – какое‐то недоразумение». В третьей было просто: «Еще помещены такой‐то и А. Ильин». В четвертой, наконец (милый, скромный журнальчик, выходивший где‐то в Польше), сказано было так: «Произведение Ильина подкупает своей искренностью. Автор отображает зарождение любви на фоне музыки. К несомненным достоинствам следует отнести литературность изложения». Начался третий период, после периода «кстати» и периода ношения книги: Илья Борисович извлекал из бумажника рецензию.

Он был счастлив. Он выписал еще пять экземпляров. Он был счастлив. Умалчивание объяснялось косностью, придирки – недоброжелательством. Он был счастлив. Продолжение следует. И вот, как‐то в воскресенье, позвонил Евфратский:

– Угадайте, – сказал он, – кто хочет с вами говорить? Галатов! Да, он приехал на пару дней.

Зазвучал незнакомый, играющий, напористый, сладко-одуряющий голос. Условились:

– Завтра в пять часов у меня. Жалко, что не сегодня.

– Не могу, – отвечал играющий голос. – Меня тащат на «Черную Пантеру». Я, кстати, давно не видался с Евгенией Дмитриевной…

Актриса, приехавшая из Риги в русский Берлин на гастроль. Начало в половине девятого. Илья Борисович посреди ужина вдруг посмотрел на часы, хитро улыбнулся и поехал в театр. Театр был плохонький – не театр даже, а зал, предназначенный скорее для лекций, нежели для представлений. Спектакль еще не начинался, в холодном вестибюле потрескивал русский разговор. Илья Борисович сдал старухе в черном трость, котелок, пальто, заплатил, опустил жетон в жилетный карманчик и, медленно потирая руки, огляделся. Рядом стояла группа из трех людей: молодой человек, про которого Илья Борисович только и знал, что он пишет о кинематографе, жена молодого человека, угловатая, с лорнетом, и незнакомый господин, в пижонистом пиджаке, бледный, с черной бородкой, красивыми бараньими глазами и золотой цепочкой на волосатой кисти.

– Но почему, почему, – живо говорила дама, – почему вы это поместили? Вить…

– Ну что вы к бедняге пристали? – радужным баритоном отвечал господин. – Бездарно, допустим. Но, очевидно, были причины…

Он добавил что‐то вполголоса, и дама, звякнув лорнетом, воскликнула:

– Извините, по‐моему, если вы печатаете только потому, что он дает деньги…

– Тише, тише, – сказал господин. – Не разглашайте наших тайн.