В лучшем мире я мог бы устроить так, чтобы жену мою разыскали и сообщили ей, что делать (оба билета и большая часть денег были у меня); а тут моя бредовая борьба с телефоном ни к чему не привела, так что я, разом оборвав нить карликовых голосов, тявкавших на меня издалека, послал две или три телеграммы, которые, должно быть, теперь только отправлены, и поздно вечером сел на первый местный поезд в Монпелье, дальше которого ее поезду тащиться не полагалось. Не найдя ее там, я должен был выбрать один из двух возможных вариантов: продолжать путь, потому что она могла сесть на марсельский поезд, на который я не успел, или ехать обратно, так как она могла вернуться в Фожер. Не помню теперь, какой запутанный клубок разсуждений привел меня в Марсель и Ниццу.

От полиции никакого проку не было, если не считать автоматической разсылки неверных сведений в несколько малообещающих мест; один полицейский чин накричал на меня за то, что надоедаю по пустякам; другой увел вопрос в сторону, подвергнув сомнению подлинность моего брачного свидетельства из‐за того, что штемпель, по его мнению, был поставлен не с той стороны; третий, толстый commissaire с маслянистыми карими глазками, признался, что в свободное время пописывает стишки. Я обошел разных знакомых среди множества русских, живших или застрявших в Ницце. Те, у кого была еврейская кровь, говорили о своих обреченных родных, битком набитых в поезда адского следования, и когда я сидел в людном кафе, глядя на млечно-голубое море, а позади приглушенно-гулкий, как из морской раковины, рокот без конца разсказывал и пересказывал повесть о зверствах и бедствиях, о сером заморском рае, о повадках и прихотях безсердечных консулов, – то в сравнении с этим мое несчастье приобретало вид какой‐то нереальной обыденщины.

Через неделю после моего приезда ко мне зашел довольно вялый сыщик и провел меня по кривой и вонючей улице к вымазанному сажей дому с вывеской «Отель», полустертой от грязи и времени; там, по его словам, отыскалась моя жена. Предъявленная мне особа оказалась, разумеется, совершенно мне незнакомой, но мой Шерлок Хольмc в продолжение некоторого времени всё пытался заставить нас сознаться в том, что мы женаты, между тем как ее молчаливый и мускулистый сожитель стоял тут же и слушал, скрестив голые руки на тельняшке.

Когда я наконец избавился от всей этой публики и добрался до своего квартала, мне случилось пройти мимо плотной очереди, ожидавшей открытия съестной лавки; и там, в самом конце ее, стояла моя жена, на цыпочках силившаяся разглядеть, чем, собственно, там торгуют. Кажется, первое, что она мне сказала, было, что она надеется, что продают апельсины.