– Да какая там особенная биография, – вдруг с досадой сказал Николай Васильевич. – Способный человек, вот и все!

Он помрачнел, едва мы вошли, и так по-детски насупился, что как я ни была взволнована, но едва удержалась от улыбки.

Крамов проводил его и вернулся.

– Я читал ваши рекомендации, Татьяна Петровна, – начал он, предложив мне сесть и сам садясь в удобное, красивое кресло. – Доклад ваш на съезде я тоже слышал и, должен сознаться, был поражен…

Это была его манера – оборвать на полуслове, а потом кончить фразу совершенно иначе, чем ждет собеседник. Тогда я не знала этой манеры и наивно решила, что Крамов поражен значением моего открытия для советской науки.

– …Тем, что вам удалось сделать такую тонкую работу на сельском участке.

Я ответила, что в этом нет ничего особенного, поскольку зерносовхоз, в котором я работала, располагает хорошей лабораторией. Это было верно только наполовину! Но удивление Крамова по поводу сельского участка не понравилось мне.

– Мне кажется, что у вас благодарная тема. А вы не думаете, Татьяна Петровна, что причина реакции, которую вы получили…

И Крамов в две минуты набросал план серии опытов, которыми можно было проверить его мысль. Я попросила разрешения записать – все это было для меня совершенно ново. Он любезно протянул мне карандаш и бумагу.

– Ведь вы, кажется, занимались у Николая Васильевича еще в Ленинграде?

– Да.

Я рассказала – очень кратко – о своей работе над дифтерийной палочкой, упомянув, что одновременно со мной на кафедре работал Рубакин.

– А, Петр Николаевич? – живо сказал Крамов. – Так вы знакомы?

– Со студенческих лет.

– Вы знаете, он теперь работает в нашем институте!

– Да. Я искала его на конференции, но мне сказали, что он заболел.

– У него был грипп. Но сегодня он уже вернулся к работе.

Это было сказано с удивившим меня оттенком значительности.

– Вы еще не виделись с ним?

– Нет.