– Николай Львович, мы давно не виделись – по моей вине, – а вот теперь я пришла к вам по делу, да еще по какому трудному делу.

– Ну вот еще! А кто это видится? Все заняты, и хорошо, что заняты. Время такое.

Он говорил медленно, подолгу останавливался после каждого слова.

– Да и что за извиненье! Вы дама, – вдруг сказал он по-французски, – и ваше извинение – укор для меня. Я первый должен был пожаловаться на судьбу, помешавшую мне часто видеть такую милую женщину, как вы.

– Спасибо. Николай Львович, у меня несчастье. У меня страшное, неожиданное несчастье, и, если мне не помогут друзья, я не знаю, как я справлюсь с этим несчастьем.

– Что случилось?

Он выслушал меня насупясь, отогнув рукой сморщенное восковое ухо.

– Как это посадили? – с недоумением спросил он. – Он человек известный, партийный. Что за порядок – не выслушав, без объяснений. Ведь, чтобы так поступить, нужны причины, улики.

– Мне кажется, да.

– Где ваше письмо?

– Может быть, это не то, что нужно. – Я достала из сумки письмо. – Тогда исправьте. Дорогой Николай Львович, если бы вы знали, как я счастлива, что вы встретили меня так сердечно. К вам прислушаются, вас знает весь мир.

Сердито посапывая, дед подписал письмо и, слегка пошатываясь на длинных ногах, прошелся из угла в угол. Он был взволнован.

– Черт знает что такое, – сказал он. – Я буду счастлив, если это письмо поможет Андрею Дмитриевичу. Да. Но следует, мне кажется, действовать иначе.

– А именно?

– Обратиться в правительство, – грозно нахмурившись, сказал дед. – Поехать и объяснить. И, в свою очередь, потребовать объяснений.

– Николай Львович, дорогой…

– И в свою очередь потребовать объяснений, – не слушая и сильно взмахнув рукой, сказал дед. – Личность заметная, с заслугами, член партии. Как же так? Воевал?

– Да, то есть не участвовал в боях, но полгода провел в Сталинграде, и еще в феврале…

– Все равно воевал, – утвердительно сказал дед. – Работник первоклассный. Человек дела. Кто же у нас лучше, чем он, разбирается в практической эпидемиологии? И такого человека сажать! Да я только что в «Правде» прочел, что наши войска на Калининском фронте за три месяца подобрали более двенадцати тысяч сыпнотифозных, освобожденных из плена. В Смоленской области натуральная оспа. Дизентерия поголовная. В городах освобожденных ни воды, ни света, воздух отравлен.

Немного дрожащими руками Никольский стал шарить на столе – должно быть, искал газету. Он побагровел, и я испугалась, что ему может сделаться дурно.