Проплыли перед глазами отца Янароса одетые в черное женщины, голодные дети, горящие дома, гниющие в горах трупы, все гибнущее эллинство. Посмотрел на рослых парней вокруг костра: одни стоял молча, не шевелясь, словно деревья, крепко вросшие корнями в землю; другие, словно звери голодные, залегшие в засаду, третьи – словно архангелы. «Что мне делать? – думал он. – По какому пути пойти? Как сделать, чтобы эти деревья, звери и архангелы болели моей болью?»

И вдруг, когда голова у него уже гудела, одуревшая от мыслей, он услышал в сердце голос Бога. Он узнал Его. Всякий раз, когда ум у него мешался, и тысячи противоречивых голосов звучали в мозгу, перекрикивая один другого, вдруг раздавался в сердце спокойный, ясный голос, Божий голос – и наводил порядок. Услышал его и теперь, отец Янарос, и окрепли у него колени. Он протянул руку, коснулся сжатого кулака командира.

– Сынок, – сказал он, и голос его задрожал. Чувствовал он, что от этого мига зависят тысячи жизней. – Сынок, хочешь, я встану перед тобой на колени, только выслушай. Да, я знаю: много перенес ты от моей руки, когда был маленьким. Я делал это для твоего блага. Знаешь сам, и глину месят и бьют, чтобы сделать из нее кувшин. Долго я тебя мучил, теперь пришел твой черед. Я, отец Янарос, что до сих пор только Богу кланялся, кланяюсь теперь тебе и прошу, сынок, выслушай меня. Спустись завтра ночью, в Великую субботу, в село, мы тебе сдадим ключи и устроим вместе Воскресение и обменяемся, поцелуем любви. Только никого не убивай. Слышишь? Не убивай никого!

Зажал в кулак капитан Дракос густую свою бороду, закрыл ею смеющийся рот, но промолчал.

– И никого не тронь в деревне, — умоляюще продолжал отец Янарос, – уважай жизнь, честь и имущество людей.

– Многого просишь!

– Многого прошу, потому что многое даю. Никого не убивай, хватит уже!

– И даже эту собаку капитана? И этого подлого старикашку Мандраса с сыновьями?

– Никого, никого. Это все мои люди. Я дам за них ответ во время Второго Пришествия.

– А я должен дать ответ здесь, во время Первого Пришествия, ответ моим товарищам, которых убивали на улицах и в переулках Кастелоса, отец Янарос. И не хмурь мне брови, не пугай! Думаешь, я еще маленький, и ты будешь меня драть, как собаку? Помнишь, как подвешивал меня вверх ногами и сёк кнутом по пяткам, пока кровь не выступала? Чтобы я стал человеком, говоришь? Как-то ночью поджёг я твой дом, подожгу и твою деревню! Не торгуйся со мной. Пришел мой черед!

Снова, предстала перед глазами старика горящая деревня. Но скрепил он сердце, и не дал ему выскочить из груди.

– Я разослал гонцов по окрестным селам, капитан Дракос, завтра в полдень соберется перед церковью народ, и мы двинемся на казармы. Свяжем капитана, большинство солдат будем с нами, мы дадим сигнал. Вот что я пришел тебе сказать, это приказал мне сказать Бог. Сжалься, командир. Поклянись, что никого не тронешь.

Командир оглядел партизан. Комиссар Лукас подошел к нему, открыл было рот, чтобы дать совет, но капитан зажал ему рот рукой.

– Я приму решение один, – рявкнул он. – Я здесь командир!

Он закусил усы, погрузился в молчание. Лицо его было неподвижно и сурово, как камень, на мало-помалу сатанинская ухмылка стала раздвигать толстые губы. Он повернулся к отцу Янаросу.

– Хорошо, – сказал он. – Я никого не трону. Клянусь.

Нo старик покачал головой.

– Чем ты можешь поклясться? – проговорил он. – Чем может поклясться человек, не верящий в Бога?

– Клянусь Идеей. Это мой Бог.

– Идей нет. Есть только люди, носящие в себе идеи. И идеи принимают внешний вид и рост тех, кто их в себе носит.

– У меня рост большой. Ну, ладно. Уговор дороже денегI

– Да будет над нами рука Господня, – сказал отец Янарос и перекрестился.

– Если у Него есть рука, - ответил командир и расхохотался.

Он повернулся к партизанам.

– К оружию, ребята? Народ воскресе?

–Воистину воскресе, командир! –грянули они, и смех эхом отозвался в горах.

Возвел старик глаза к небу, у него искал помощи. Но у неба были свои заботы, где ему было слушать отца Янароса. Небо готовилось к рассвету.

XVI

XVI

«Семь раз в сутки дует Бог на тростники и сгибает их. На какие тростники? – на людей. Дунь, Господи, на Дракоса и согни его», – говорил сам с собой отец Янарос, спускаясь вниз. Когда он обогнул сказы и скрылся из виду у партизан, он остановился и воздел руки к небу.

– Господи, – вскричал он громко, чтобы голос его достиг небес, – Господи, доколе предводителем людей будет Антихрист? Доколе человек будет смотреть на человека и не верить ему? Честные люди в опасности, а сколько их есть? Мало их, почему Ты их не пожалеешь? Почему дал Ты им только любовь, добродетель и смирение? Почему Ты не дал им и силу? Их надо Тебе препоясать оружием, их, а не других. Другие – волки, есть у них зубы, когти, сила. А у овец? Их вооружи, Господи, чтобы не пожрали их волки. А когда сойдешь снова на землю, не сходи агнцем – сойди добрым львом... Думаю я, думаю снова и снова и не могу понять. За что так тяжело наказуешь, Господи, тех, кто Тебя любит?

Немного полегчало у него на душе после того, как он высказал свою обиду Богу. Снова он двинулся в путь, заторопился в Кастелос. Луна уже зашла, с неба проглядывал день, вскоре стала вырисовываться деревня среди скал – камень среди камней. Вот уже видны крыши домов, позеленевшие и почерневшие черепицы, печные трубы без дыма, кучка лачуг, больных проказой, а посреди –церковь, печальная, состарившаяся мать, дом Божий по образу и подобию домов человеческих. А в церкви – Христос, покоящийся на Плащанице, на полевых цветах. Сегодня Великая суббота, Он ждет, чтобы люди Его воскресили.

Отец Янарос покачал головой. «Помоги и Ты, Господи, –пробормотал он, – пошевели и Ты рукой, помоги мне привести людей к согласию, если хочешь увидеть Воскресение в Кастелосе».

Отец Янарос быстро, украдкой, чтобы никто не видел, вошел в деревню. Уже начинало светать, он шагнул во двор, вошел в церковь, свалился на скамью, полуживой от усталости. Веки его налились свинцом. Плащаница, иконы, золоченый иконостас молнией промелькнули перед глазами – что-то черное, красное, золотое. Голова закружилась. Он закрыл глаза, и в тот же миг провалился в забытье.

Деревня зашевелилась, стала просыпаться. Кое-где приоткрывалась дверь, высовывалась голова, раздавался голос, выла собака – и снова тишина. Через минуту в чьем-нибудь дворе пищал голодный младенец, слышали этот писк соседские щенки – голодны были и они – и заливались плачем. На другом конце деревни проснулись солдаты, стали чистить ружья.

Сколько секунд или сколько часов проспал отец Янарос? Это был не сон. Вступил старик в ужасное будущее, и все его тело, с головы до ног, объяла дрожь. Снилось ему, что сняли шестую печать, и отец Янарос крепко обнял скалу, думая, что это Бог, и прижался к Нему, ища спасения. Смотрел он расширившимися глазами и видел: солнце стало мрачным, как власяница, и луна сделалась как кровь; и звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои...

И вдруг разодрались завесы небесные, и явились семь ангелов с трубами.

Вострубил первый, и пали на землю град и огонь, смешанные с кровью; и третья часть дерев и вся зеленая трава стали пеплом.

Вострубил второй ангел, и большая гора, пылающая огнем, низверглась в море, и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть рыб, и третья часть судов погибла.

Вострубил третий ангел, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

Вострубил четвертый ангел, и исчезла третья часть солнца и третья часть луны и звезд.

Вострубил пятый ангел, и открылся кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, и из дыма вышла саранча на землю, с хвостами, полными яда, и устремилась она, и кусала все живое, что еще оставалось. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну, лица же ее – как лица человеческие; и волосы у нее – как волосы у женщин; а зубы у нее были как у львов, а голос ее – как ржание коней, рвущихся в битву.

Увидел отец Янарос саранчу, что пряталась за той большой скалой, которую он обнимал. Прыгнула на него саранча. Закричал старик и лишился во сне чувств. А когда пришел в себя, всё – и ангелы, и саранча – исчезло, а отец Янарос оказался в большом городе: разрушенные дома еще дымились, воздух смердел от падали, голодные собаки и кошки бродили среди развалин, а отец Янарос стоял на перекрестке и не знал, в своем он уме или нет. Время от времени проходил какой-нибудь прохожий, спотыкаясь, точно пьяный. Тело у него было телом человека, но лицо – мордой дикого зверя, исцарапанное, покрытое грязью, а изо рта свисал длинный хобот, весь в крови. Отец Янарос, застыв на перекрестке, протягивал руку, словно нищий. «Умоляю тебя, скажи мне, господин, – говорил он прохожему, – скажи мне, я в своем уме? Я не знаю, и меня это очень тревожит». «Что тебе сказать, господин? – отвечал прохожий, не останавливаясь. – А ты мне скажешь, я в своем уме? И меня тревожит, в своем я уме или нет. И я не знаю». Он качал головой, смеялся и шел дальше. А отец Янарос неподвижно стоял на перекрестке с протянутой рукой и с волнением ждал другого прохожего, чтобы задать ему тот же вопрос.