Я пожал плечами. Происходящее было сильнее меня.

– Ну ладно, пошли.

И пес тут же за мной последовал. Теперь и мы тоже сели в машину Шермана. Собака лизнула мне руку, чтобы поблагодарить. Я подумал, что, возможно, это та же собака, что и вчера на кладбище. Я посмотрел своему псу в глаза, надеясь, что смогу его вспомнить, и увидел в ответном взгляде упрямство и упорство, которые мне очень понравились. Я погладил его за ушами. Он положил голову на мою больную ногу и вздохнул.

Несколько минут мы ехали молча, а потом я набрался храбрости и решился спросить:

– А вы правда исцеляете людей?

– Так уж прямо исцеляю, – резко ответил он.

– Но ведь это вы спасли Ратсо, когда его ранили ножом?

Шерман удивленно оглянулся – он явно не ожидал, что у меня может быть такая информация.

– Все в порядке, он свой, – заверил его Ратсо, мотнув в мою сторону подбородком. – Можешь ему ответить.

– Да, Васичу, это был я, но не я один. Я вообще-то не хирург.

– Я знаю, но ведь вам удается излечивать людей?

– Людей? Это ни о чем не говорит – «людей». Ничего не объясняет.

– Ну объясните мне, пожалуйста, – настаивал я.

– Я не университетская больница, я не обучаю. И ничего не объясняю. Я просто связующее звено, Васичу. Мой дар открылся, когда я был еще совсем ребенком. Ты знаешь, что такое дар?

– Да, – благоразумно ответил я.

– Мой дар позволяет мне быть кем-то вроде уполномоченного между Великим Создателем и племенем. Я могу общаться с Духами, моя сила проявляется в трех вещах: в тайном знании, которое передают древние Пайн-Риджа, в умении обращаться с растениями и в хранении священных камней.

– Они у вас здесь, эти ваши камни?

– Где это здесь – в машине, что ли? – изумился он.

– Сломанный Стебель, если ты думаешь, что уедешь отсюда без костыля, то глубоко ошибаешься. Так глубоко, что наружу не выбраться, – заметил Ратсо.

– Я просто спросил. Мне интересно было взглянуть на священные камни, вот и все, – сказал я, чувствуя себя уязвленным.

Ратсо разозлил меня, потому что сразу раскусил мою задумку, и мне было ужасно неловко.

– Я использую эти силы и природную медицину, чтобы отгонять от пациентов злых духов и тем самым помогать им исцелиться.

– Вы хотите сказать, исцелиться полностью?

– Мозес Лауфер Виктор Леонард, хватит, а? Я вижу, к чему ты ведешь! – снова набросился на меня Ратсо.

Впрочем, ругал он меня с улыбкой. Этим он немного напоминал мою маму.

– Если ты забыл, мы сюда не ради тебя приехали. И вообще, все это касается только членов племени и тех, кто родился в резервации. Так что ты в пролете.

– Я же просто спросил! Для информации!

– Ага, типа за других беспокоишься, – усмехнулся Ратсо.

Я пожал плечами. Ну ничего, спросить все-таки стоило.

– Исцеление пациента зависит от его собственного положительного настроя и от его веры, – добавил Шерман.

– Ага, и у меня все это было! – воскликнул Ратсо.

Я хотел было ему ответить, но меня отвлекло увиденное за окном. Машина Шермана катилась по Пайн-Риджу. Я прочитал на щите, что резервация разделена на десять районов и мы находимся в районе под названием Орлиное Гнездо.

Мы проехали уже несколько домов, и кое-что меня в них удивило. Например, я заметил, что на многих фасадах висит американский флаг, перевернутый вверх ногами, – в знак скорби и как вызов правительству США. Не было еще и десяти утра, а по улицам уже шаталось множество всеми забытых детей. В глазах их читалась безграничная скука. Чуть дальше на крыше заброшенной машины стоял маленький мальчик, одетый в грязные желтые трусы и такую же грязную потрепанную красную футболку. Он, не сводя глаз, смотрел на меня и, похоже, играл сам с собой в войнушку: когда я взглянул на него, ухватился за воображаемый пистолет. Рядом с машиной, прямо на голой земле, лежал человек. В первую секунду я подумал, что он мертв, но, скорее всего, он просто спал. Рядом валялись трупы бутылок. Человек постепенно трезвел на глазах у собственного сына. Тут заговорил Шерман: он с иронией заметил, что хранить у себя алкоголь или находиться в состоянии опьянения в Пайн-Ридже противозаконно. Но в Уайтклее, деревушке, расположенной по соседству с резервацией, четыре питейных заведения продают в среднем по четыре миллиона банок пива в год. Он назвал и еще одну страшную цифру: алкоголизм поражает восемь семей оглала из десяти. Ратсо сжал кулаки, думаю, ему непросто было наблюдать эту сцену. Я не сводил глаз с мальчишки в желтых трусах. Он не обращал внимания на человека, лежащего на земле, – может, своего отца или брата. Будь все это моей жизнью, случись мне родиться оглала – возможно, я тоже был бы сейчас здесь и тоже видел бы ужасные вещи и жил бы ужасной жизнью. Было очевидно, что люди, лежащие на земле, – привычное украшение улиц Пайн-Риджа. Детям ничего другого видеть не доводится, вот что потрясло меня до глубины души. Только то, что лежит под ногами. Я осознал, насколько безгранична отвага Ратсо. Он был, конечно же, одним из очень немногих, кто решился поднять голову и взглянуть на горизонт. Мы продолжали медленно катиться по улицам Орлиного Гнезда, и повсюду встречалась все та же отвратительная картина. Дети, потерянные, заброшенные. А чуть дальше по дороге нам попались подростки, которые ехали на лошадях, без седла. И лошади эти показались мне – опять моя любовь к животным! – необычайно красивыми.

– Оглала всегда поклонялись лошади, которую они называют Сунна Ванан, священная собака, – сообщил мне Шерман.

– Мне вполне достаточно моей, – прошептал я, взглянув на пса, который так и лежал свернувшись клубочком рядом со мной.

В этот момент мне ничего не стоило разрыдаться – просто из-за того, как невероятно трогательно пес на меня посмотрел. Я все-таки ужасно чувствительный. Так хотелось сказать ему: «Мы с тобой теперь вместе, ты же знаешь», – но я побоялся, что меня сочтут чересчур сентиментальным.

Вдали показалась небольшая детская площадка. Я поймал себя на мысли, что детская площадка – это как-то утешительно, но, когда мы поравнялись с ней, стало ясно, что на площадке нет ни одного ребенка и трудно вообразить себе что-нибудь более безрадостное, чем красно-синяя горка, заросшая грязью и пылью, погнутая, заброшенная, пустая. Картина была такой печальной, небо – таким голубым и всесильным и трава – такой буйной и такой зеленой. Чудовищное разочарование: опускаешь голову, а потом поднимаешь – и все, ты пропал. Рай на небе, беда на земле. К лестнице горки была привязана маленькая лошадка, она так и стояла прямо посреди детской площадки. Все было как будто не на своем месте – животные, дети; женщины, как правило очень толстые, сидели на пороге своих домов. За несколько метров, которые мы проехали на машине, я насчитал восьмерых пьяных мужчин, лежащих на земле. У одного рубашка была расстегнута, и по количеству шрамов можно было сосчитать, сколько пуль пробило когда-то его кожу. Ратсо продолжал хмурить брови и сжимать кулаки.

Тут, подняв облако пыли, нас обогнала другая машина – джип. Внутри сидело трое парней. На одном из них была футболка с рэпером Тупаком[11]. Заднего стекла у джипа не хватало, причем, видимо, давно.

– «Дикари», – мрачно произнес Ратсо.

– Что? – не понял я.

– «Дикари» – одна из банд, которые свирепствуют в резервации. Таких банд становится все больше. Тут у нас, конечно, не Колумбия, но что-то вроде того. Делают себе татуировки, находят оружие и устанавливают повсюду свои порядки. Люди их боятся. Хотя на самом деле… На самом деле, я уверен, они совсем не злые.

Снова заговорил Шерман и объяснил мне, что большинство местных жителей несчастливы и у каждого произошла какая-нибудь беда. Жестокость шла от бедности, а бедность уходила корнями в Историю – историю вражды между индейцами и американцами. Бедность произрастала из земли, из территорий, украденных и невозвращенных, из грабежей, преследований и массового истребления народа сиу сменяющими друг друга правительствами.

– Сегодня, – спокойно продолжал он, – крови, может, и поменьше, но равнодушия столько же, а это ничуть не лучше. Местных дискриминируют за их верования, и их земли не дают белым людям покоя. Эта территория одновременно восхитительна и ужасна, потому что хранит не только красоту и древние традиции, но еще и нарушенные обещания и разбитые надежды. Здесь столько исторических травм, столько боли и смертей, – грустно проговорил Шерман.

Шерман – вот кто стал для меня настоящим учителем истории. Он рассказал про заключенные (и нарушенные) договоры между индейскими племенами и Соединенными Штатами; упомянул горы Блэк-Хилс, которые оглала считали центром духовного мира. Рассказал о договоре 1868 года, заключенном в форте Ларами, – он гарантировал, что Блэк-Хилс останутся в собственности индейцев. Но после того как в 1874 году в горах было обнаружено золото, туда устремились старатели, и американское правительство поспешно конфисковало у индейцев эту территорию. Более ста лет народы сиу оспаривали законность захвата и боролись с этим давно свершившимся фактом. 30 июня 1980 года, в результате исторического судебного процесса между правительством США и нацией сиу, Верховный суд присудил индейским народам компенсацию в размере 17,5 миллиона долларов – столько захваченная земля стоила в 1877 году – а также начислил проценты, набежавшие за сто три года, и общая сумма выплаты составила 106 миллионов долларов.