12 Стивен Спилберг (род. в 1946) и М. Найт Шьямалан (род. в 1970) – широко известные в мире американские кинорежиссеры, постановщики многих знаменитых приключенческих фильмов и мистических триллеров. боль, освободить нас от нее и сделать так, чтобы чудом спаслись мы с мамой, а не он.
Бумажное сознание, хрустальное сердце, несчастный случай, ты все перевернул с ног на голову.
Свет проходил сквозь меня, я был как те отшлифованные стекляшки. После года переворачиваний, пересыпаний и полировки – совсем другое дело. Потрясенный, измученный, но красивый для умеющих видеть. По крайней мере, уже не с такими острыми краями. Свечение рассеяннее и тусклее, чем раньше, но зато нежнее и мягче: отшлифованные камни сохраняют свет внутри, они его улавливают, а не просто пропускают сквозь себя.
Мне захотелось подойти к собакам, чтобы их погладить и немного с ними поиграть, но, к сожалению, стоило мне сделать шаг, как они ушли, одна за другой.
Кладбище опустело, так же быстро, как небо у нас над головой. С безумной яростью хлынул дождь. Настоящий водяной взрыв, к которому никто не был готов. За считанные секунды мы с Ратсо промокли насквозь.
– Надо
Я беспомощно указал взглядом на костыль.
– Ты все время забываешь, что с этой тупой штукой не особенно-то побегаешь, – напомнил я.
Похоже, метеорологи все-таки не ошиблись. За таким ливнем непременно последует гроза. Срочно нужно под крышу. Проклятая погода! Мы целый день провели в машине, и надо же было дождю хлынуть именно в тот момент, когда мы оказались снаружи.
Не успел я как следует обдумать эту мысль, как вдруг почувствовал, что по необъяснимой причине взлетаю в воздух: Ратсо бежал к машине с костылем в руке – и со мной на плече.
От удивления я вскрикнул, и тут же мой возглас перешел в радостный вопль.
Это было так неожиданно и так здорово, по моему лицу струились потоки дождя, под ногами у Ратсо хлюпало, а тут еще этот крик, невольно рвавшийся из моего горла.
И тут оказалось, что я сижу на нем верхом, как воин на коне, размахиваю рукой и дико ору. Я никогда в жизни такого не делал, но сегодня это вдруг случилось, я даже не понял как. Я кричал изо всех сил, чтобы полностью опустошить легкие. Ратсо мой вес, похоже, совсем не смущал. Но я все-таки решил об этом побеспокоиться.
– Я не слишком тяжелый?
– Прекрати, ты совсем ничего не весишь. Знавал я и потяжелее!
– Я Джеронимо-о-о-о-о-о![9] – с облегчением заорал я и снова замахал рукой.
Ратсо резко остановился.
– А, нет, все-таки давишь на шею! – сказал он немного резко и насмешливо.
– Да, извини, я увлекся.
Он с хохотом и лошадиным ржанием продолжил гонку. Когда мы добрались до машины, оба больше походили на расшалившихся детей, чем на взрослых людей, которые возвращаются с кладбища.
В «вольво» мы забрались мокрые насквозь. Теперь уже окончательно стемнело, было около десяти вечера, и луна, пробиваясь сквозь дождь, разливала вокруг меловой свет.
– Что дальше? – спросил я, захлопывая за собой дверь.
– Дальше – раздеваемся.
– Прости, что?
– Иначе простудимся и умрем. Снимай шмотки и полезай в спальный мешок. Спать будем прямо здесь.
– Здесь?
– Да, здесь. Тут вполне комфортно.
– Видимо, у нас с тобой разные представления о комфорте.
– Да ты посмотри: оп! – и кресло откидывается, если вот тут потянуть.
Что-то пошло не так, и Ратсо не откинулся назад в лежачее положение – вместо этого его швырнуло вперед, он сложился пополам и врезался головой в руль.
Это было вполне в духе всего, что мы пережили за этот долгий день: ничего не происходило так, как планировалось.
– Упс, маленькая техническая неувязка! – смущенно проговорил он.
Я хохотал и не мог остановиться, и Ратсо тоже смеялся – рот широко распахнут, все зубы наружу.
Потом я попросил его отвернуться и посидеть так какое-то время, чтобы я успел раздеться. Сделать это с моей тормознутой
ногой было не так уж просто. Я пыхтел и начинал беситься, потому что, отсмеявшись, я снова столкнулся с реальностью. Наконец как смог развесил по машине мокрую одежду и застегнул на себе мешок.
Дождь рисовал на стеклах рыбью чешую. Атмосфера в машине вдруг стала совсем другая, необыкновенная.
– Как странно, что нет грозы! – воскликнул я, когда наконец отсмеялся.
– Почему странно?
– Потому что сегодня по радио предупреждали, что будет сильная гроза, а я что-то ничего такого не вижу.
– Ну это же необязательно сбывается, – сказал Ратсо.
– В смысле – необязательно? Лично я люблю, чтобы то, о чем меня предупредили, произошло. Ну, не знаю… Иначе чувствую себя обманутым.
– Нельзя ведь все время проводить в ожидании – а вдруг обещанного так и не произойдет?
– Да, но когда речь идет о чем-то неприятном, так ты хотя бы подготовлен.
– Черт, ну и философия! Типа: «Готовься к худшему и тогда точно не разочаруешься».
– Да нет же! Не так. Ты не понимаешь. Например, если видишь, что небо заволокло тучами, и чувствуешь в воздухе тяжесть или что-нибудь еще такое, то догадываешься, что сейчас пойдет дождь. Правильно? То есть ты можешь это предвидеть. И поэтому не выходишь из дома.
– Ага, и сидишь весь день в уголочке – трясешься и не двигаешься с места. А что, если цвет неба тебя обманул?
Ты-то думал, что будет дождь и гром, а тут – оп-па, и нет ни того ни другого. Просто небу в этот день вздумалось стать вот такого оттенка, и все тут. А цвет, про который ты говоришь, – мне он нравится. Он меня толкает на приключения. Или хотя бы на то, чтобы просто выйти из дома и понаблюдать.
– Ну, не знаю, не очень-то убедительно.
– Надеюсь, ты заметил, что я тут использовал прием метафоры.
– Ну конечно! Заметил, еще как, – отозвался я.
– Очень хорошо, тогда давай ждать, – объявил Ратсо.
И вот мы остались в машине и на нашей личной, удивительной и ни на что не похожей лужайке принялись дожидаться грозы. Терпеливо и спокойно.
Тем временем я внутри спального мешка постепенно согревался. Вид у меня, наверное, был идиотский – спеленатый, как новорожденный. Но Ратсо выглядел еще глупее: мешок был ему явно маловат, и в нем он напоминал толстую желтую гусеницу с выпирающим брюхом.
Десять минут спустя я заметил первую вспышку. Подбородком указал на небо.
– Ну, что я говорил! – воскликнул я, и внутри у меня все так и заклокотало от радости.
Где-то послышался раскат грома, но тут же растворился в ночи. Я приподнялся на локте, чтобы было удобнее смотреть представление, но вскоре почувствовал себя ужасно глупо, потому что за первым раскатом так ничего и не последовало, ни малейшего далекого треска.
– Это все? Больше ничего? – разочарованно воскликнул я.
Я подождал еще, но гроза исчезла, так и не разразившись.
– Ну, и
Он жевал последний бутерброд, который, видимо, у нас еще оставался, – вот уж не знаю, где он его нашел. Я снова вспомнил про его метафору.
– Думаю, ты цепляешься за эту мысль уже целый год, – вдруг заявил он.
– За какую мысль и при чем тут это? – спросил я.
– Что гроза еще обязательно разразится. Только я вот что тебе скажу: по-моему, мы с тобой свою долю гроз уже пережили. И хватит с нас потерь.
– То есть теперь, по-твоему, надо сосредоточиться на неприятностях помельче?
– Мне кажется, их вполне достаточно, да. Перестань всё анализировать и всего бояться и избавься, наконец, от прыщей, твою мать!
Я улыбнулся и решил немного помедитировать. Закутался в свои мысли, как в толстое одеяло. Потер кулаками глаза.
– Только вот знаешь… Не надо было тебе все время говорить, что сегодня у Дасти важный день и что сегодня день Дасти, – я ведь подумал, что у нее день рождения. Подсказки и намеки у тебя – на уровне плинтуса, – пробормотал я сквозь сон.
– Извини, слова иногда бывают такими же запутанными, как и сама реальность.
Когда он произнес слово «реальность», я почему-то вдруг вспомнил про свои лекарства, которых за этот день почти не принимал. Что бы это значило? Если единственный способ забыть про таблетки и не испытывать боли – это отправиться в путешествие на ржавом корыте, которое до пункта назначения может доехать только задом наперед, то, пожалуй, в повседневной реальности мне таких условий не найти. Я уж молчу о том, что завершается этот длинный день вообще посреди индейского кладбища.
Ратсо рядом со мной пыхтел все громче и ворочался, подыскивая позу поудобнее. Он без конца вертелся и раскачивал машину. Из-за этого и я тоже никак не мог спокойно улечься.
– Думаешь, ей понравилось? – вдруг тихо спросил он.
– Что понравилось?
– Ну, эта моя штука, с камешками.
– Ясное дело, понравилось. Точно.
– Надеюсь, – сказал он, и я догадался по голосу, что он улыбается.
Мне казалось, я слышу, как звенят вдали под заключительными каплями дождя гладкие стеклышки на могиле Дасти. Было похоже на звон ксилофона, по которому стучит молоточками то ли Бог, то ли кто-то еще. Этот кто-то стучал и стучал, звук поднимался ввысь, и из-под молоточков выходила мелодия, чистая, нежная, легкая, небесная. Конечно, это была иллюзия, но мне очень хотелось в нее верить.
Я надеялся, что и мама там, у себя в постели, слышит те же звуки.
Я отправил эсэмэску отцу, а потом темнота вслед за моими отяжелевшими веками с сухим щелчком закрылась. Засыпая, я взглянул на звезды, Дасти и все вокруг через лобовое стекло.