К. (Начинает говорить другим голосом, дыхание прерывается, глаза покраснели и увлажнились.): Оно нигде… Оно где-то глубоко внутри меня… Это маленький ребенок внутри меня… Он давно уже извне спрятан под взрослой женщиной… Он никогда не ощущал, что его тело тоже любят. Он скорее был приучен стыдиться своего тела: того не покажи, этого при всех не делай, там не трогай. У меня создалось такое впечатление, что родители меня любят не вместе с моим телом, а несмотря на то, что оно у меня есть. Типа: «Ладно, уж раз есть ты, наша дочка, такая умная и послушная, так и быть – потерпим и твое неправильное неприличное тело». Кроме того, в возрасте трех с половиной лет я была послана на три месяца в санаторий, где меня били, а родителям было запрещено видеть детей. Там мне снились сны о чужом городе, где я потерялась и плакала, что хочу домой, но даже во сне дом мой представлялся мне уже санаторием. Потом я долго была на пятидневке. В общем, за несколько лет раннего детства я хорошо обучилась жить отдельно от эмоций и ощущений. Иногда, конечно, они пересекались, но редко. Я до сих пор очень не люблю, когда меня видит кто-то из членов моей родительской семьи даже в купальнике. А уж чтобы я переоделась в присутствии матери – это просто крайне дискомфортно. Я даже не любила кормить при ней грудью ребенка. При ком угодно другом – не важно, мужчине или женщине – и переодеться, и покормить грудью, и искупаться голышом – без проблем.

Т.: В каком месте твоего тела сохранился этот маленький ребенок?

К.: Где-то над солнечным сплетением. (Плачет.)

Т.: Скажи ему спасибо, что он есть. (Обнимает Наташу.) Он наверняка сохранился в тебе не зря: прямо положив руку на него, на то место чуть выше солнечного сплетения, спроси, что важного и ценного он для тебя делает?

К.: Он учит меня, как вести себя с моей собственной дочкой и чего по отношению к ней никогда не делать.

Т.: Ради этого внутреннего знания ты готова была бы вновь пережить все то, что ты пережила в том детском возрасте?

К.: Да, конечно. (Улыбается, вытирает слезы.)