«Здорово, – пишу ей уже в личке, – что он был такой тонкий и классный, жаль, что имел привычку делать и бросать детей, уводить баб у лучших друзей, был мелочный мудак и травил собственную мать, а так молодец».

Завязывается длинный небезынтересный диалог, в котором всплывает много мерзких подробностей того, что отец говорил семье обо мне и маме, много смешного типа «ну как же он платил бы вам алименты, двум дочерям – ни на горных лыжах ни съездить покататься, ни за границу к родственникам». Я довольно быстро посылаю ее на… и забаниваю, потому что она, ну, просто дура и пришла мне 28-летней сообщить, что отец бы мной гордился, и неспроста я Вера Николаевна, как бабушка моя Вера Николаевна Комиссаржевская, и что у меня есть классные еврейские корни, революционеры, герои, моя прапра, например, сбежала из гарема турецкого султана, на пиратском судне переплыла через Черное море и зажила себе весело в Украине и т. д. – в общем, я своя, ура.

«Жалко только, – пишу, – что для того, чтобы мое существование вообще кого-то из вашей семьи заинтересовало – хотя все были в курсе моего рождения, естественно, – должно было пройти тридцать лет, написано три книжки, и морда моя, так похожая на отцовскую, должна была по телеку быть показана, и только тогда вы решили мне написать. Неважно».

Проходит полгода, и мы с Кеплер в Киеве пьем и имеем долгую беседу о наших отцах и черных дырах, ими оставленных. И я говорю: «Это нужно нам, не им: нужно их отпустить. Они были мудаками и не изменятся; а мы еще можем измениться и еще будем счастливы, надо только приложить большое душевное усилие. Надо перестать их ненавидеть, потому что надо перестать ненавидеть себя».

Я возвращаюсь в Москву, и на день рождения отца, 27 марта, мы едем на Новодевичье, и там его довольно быстро отыскиваем. И там его фотография, и выбито: «1949–1993». И я смотрю и вдруг впервые чувствую не гнев, не отчаяние, а жалость: какая неуклюжая жизнь – произвести на свет трех дочерей от разных баб, всех одинаковых с лица, и помереть глупой смертью в сорок три, ни одну не воспитав. Как горько и по-дурацки все получилось. Не рефлексирую. Выдыхаю.

Через два дня улетаю в Непал. Из Непала, потом Вриндавана, прилетаю домой – беременная Ф. – и попадаю в довольно лютую эмоциональную воронку, потому что: с Саней мы только вот расставались и вообще ничего не понятно, с мамой очень тугие и странные отношения, жить негде, работать теперь непонятно как, и в узел тяжкого многолетнего личного п…ца очень не хочется втягивать какое-то новое, чистое и долгожданное, – хоть и незапланированное – существо, которое этого ничем не заслужило. Очень простуженная, плохая, в пять недель лечу на концерт в Сургуте, который мне не позволили отменить, и после него мне говорят: «Если вы эту беременность хотите сохранить, посидите хотя бы месяц дома».