Авторы изданной Оксфордским университетом в 1977 г. монографии «Биология человека» отмечают: «Человек как биологическое существо добился решающего успеха лишь недавно, лишь в самое последнее время. Люди обычно забывают или недостаточно ясно представляют себе, насколько непрочным было их положение на Земле в первые тысячелетия их существования» [Харрисон, Уайнер, Тэннер, Барникот, Рейнолдс, 1979, с. 8].

Что же касается упреков в том, что обобщенные теоретические модели, которыми оперирует наука, ни в одном конкретном случае не исчерпывают всех сторон индивидуального своеобразия бытия объекта, то подобные упреки раздаются и применительно к таким с точки зрения стороннего наблюдателя «благополучным» в отношении собственной практики наукам, как физика. Так, обсуждается, в частности, вопрос о том, что преподавание физики в университетах следует перестроить, т. к. изучаемые теоретические модели, законы, не имеют прямого отношения к действительности, напрямую не применяются в инженерной практике, и потому трагически не вызывают интереса у современного студенчества, воспринимаются студентами как пустая схоластика. Тем не менее о схизисе в области инженерной практики говорить не приходится.

Везде, где речь идет о преобразовании объективной действительности, в том числе в деятельности человека (что прямо относится к предметной области психологии), наука остается самым прямым путем к цели.

Постнеклассические тенденции в развитии психологии не ослабляют значимости принципа связи научной теории и практики взаимодействия человека с миром. М. К. Мамардашвили, размышляя о сущности науки, главной, онтологической проблемой здесь называет проблему «того, в каком виде научное познание задает место и возможности человека в мире, независимом от человека и человечества, и того, насколько оно само определяется этими возможностями, реально этим миром допускаемыми и развиваемыми» [Мамардашвили, 1992, с. 107–121]. Именно особая, существенная и сущностная связь с практикой оказывается у М. К. Мамардашвили главной и системообразующей функцией науки: «Мы можем рассматривать научные образования в качестве сложных преобразователей или аппарата преобразований наших естественных возможностей и способностей. А это означает, что то, что мы не могли бы сделать как природные существа, мы делаем как существа культуры в науке – не прямым действием ума и восприятия, а именно преобразованиями, для которых должны быть, конечно, «органы», «орудия». Проблема с точки зрения поддержания уникальности человеческого феномена во Вселенной и состоит, как мне кажется, в наличии таких культурных орудий…»