Мы можем представить разве что один удар. Ты с кем-то встречаешься, один удар, и всё, конец отношениям. Но всё происходит иначе. Ситуация меняется со временем. Сначала ему не нравится твой макияж. Или слишком откровенный наряд. Он говорит, что это для твоей же безопасности. А через несколько месяцев он кричит на тебя чуть громче обычного. Может быть, что-то бросает – вилку, стул, тарелку (стоит отметить, что если тарелка отскочит от стены и разлетится на осколки, один из которых порежет тебе лицо, Верховный суд признает это намеренным нанесением вреда здоровью)[134]. Потом будут хорошие дни и месяцы, а будут и плохие, и тогда ты, возможно, услышишь от него, что он знает, как другие мужчины смотрят на тебя, видит, как они смотрят. Тебе даже может это польстить. А чуть позже он попросит тебя оставаться с ним дома чуть почаще. Может быть, тоже для твоей «защиты». И та твоя подруга, такая болтушка? Она явно его недолюбливает. И ты даже не замечаешь, как эта подруга исчезает из твоей жизни. А потом, через пару лет, он вылетает с работы, возвращается злой, отталкивает тебя, ты ударяешься об стену. И ты знаешь, что ведь это не он, совсем не он. Вы уже давно вместе. Кто угодно разозлится, потеряв работу. Ведь он же извинился! Кажется, правда раскаивается. А в следующем месяце он дает тебе пощечину, бьет тыльной стороной руки, разбивает еще одну тарелку. Ни контроль, ни абьюз не приходят по щелчку, не вспыхивают искрой. Они просачиваются со временем, как радон.

В разы сложнее мужчинам, которые терпят побои – по статистике это от 15 % до 40 % всех жертв насилия в Америке (в зависимости от того, на какие исследования опираться)[135]. Они редко просят убежища. Редко звонят в полицию. Та же культура, которая убеждает женщин сохранить семью, найти любовь и быть любимой любой ценой, кастрирует и стыдит мужчин в ситуациях, когда они подвергаются насилию, говорит, что настоящие мужчины жертвами быть не могут. Та же культура транслирует идею о том, что жестокость – допустимый ответ на любую внешнюю угрозу или внутреннюю боль. Жестокость. Но не слезы. Эта культура ограничивает и жертву, и преступника, – и оскорбленного, и оскорбителя.

У однополых партнеров дела не лучше. Они тоже редко сообщают о подобных инцидентах в полицию или правозащитные центры, несмотря на то что по статистике в парах ЛГБТИК уровень домашнего насилия выше, чем у гетеросексуалов, а самый высокий уровень насилия наблюдается у трансгендеров и бисексуалов[136].

В результате анкетирования Грейс показывает почти такой же высокий результат, какой бывает в подобных парах. Некоторым жертвам нужно объяснять их результаты, рассказывать, в какой они опасности. Но не Грейс. По ее слезам, по тому, как она качает головой, я вижу, что она отлично понимает значение каждого «да». «Что со мной не так?» – Грейс еле шепчет. «Почему я ему сочувствую? Почему мне не по себе от того, что я говорю о Байроне?»