656 С самого эмпирического открытия бессознательного психика и процессы, в ней происходящие, сделались природным, если угодно, фактом, а не произвольным мнением, которым, несомненно, являлись бы, будь они обязаны своим существованием капризам лишенного корней сознания. Но сознание, при всей своей калейдоскопической подвижности, покоится, как мы знаем, на сравнительно статичном (или, по крайней мере, чрезвычайно консервативном) основании инстинктов с их специфическими формами – архетипами. Этот «подспудный» мир[396] оказывается противником сознания, которое в силу своей подвижности (обучаемости) часто рискует потерей корней. Вот почему с древнейших времен люди считали своим долгом совершать обряды с целью обеспечить сотрудничество бессознательного. В первобытном мире никто не живет сам по себе: человек стойко помнит о богах, духах, судьбе и магических качествах времени и места, справедливо признавая, что индивидуальная воля – лишь осколок общей ситуации. Действия первобытного человека носят «целостный» характер, от которого человек цивилизованный хотел бы избавиться как от ненужного бремени. Ему кажется, что и без этого «довеска» все идет хорошо.
657 Немалое преимущество такого отношения к жизни заключается в развитии различающего сознания, однако ему присущ и существенный недостаток, состоящий в том, что изначальная целостность человека разбивается на отдельные функции, конфликтующие друг с другом. Эта утрата все больше ощущается в наше время. Позволю себе напомнить о дионисийских «прорывах» Ницше и о том направлении немецкой философии, наиболее очевидным выражением которой является книга Людвига Клагеса «Дух как противник души». Благодаря расщеплению личности функции сознания становятся высоко дифференцированными и могут ускользать от влияния остальных функций до такой степени, что достигают своего рода автономии, принимаются творить собственный мир, в который другие функции допускаются лишь в той мере, в какой согласны подчиняться главенствующей функции. В итоге сознание утрачивает равновесие: если преобладает разум, то ослабевают ценностные суждения чувств, и наоборот. Опять-таки, если преобладает ощущение, интуиция подавляется, ибо она обращает меньше всего внимания на осязаемые факты; напротив, человек с избытком интуиции живет в мире недоказуемых возможностей. Полезным результатом такого развития является специализация, которая, увы, благоволит формированию малоприятной односторонности.
658 Именно эта тяга к односторонности заставляет нас взирать на мир с какой-то одной стороны и по возможности сводить все к единому общему принципу. В психологии такое отношение неизбежно ведет к объяснениям с точки зрения конкретного предубеждения. Например, в случае выраженной экстраверсии вся психика возводится к влиянию окружающей среды, тогда как при интроверсии утверждается, что дело в наследственной психофизической предрасположенности и сопутствующим ей интеллектуальным и эмоциональным факторам. Оба объяснения норовят превратить психический аппарат человека в машину. Того же, кто пытается беспристрастно относиться к обеим точкам зрения, обвиняют в мракобесии. Тем не менее, оба подхода должны применяться на практике, даже если результатом будет череда парадоксальных утверждений. Следовательно, чтобы не умножать число предпосылок объяснения, предпочтение отдается тому или иному из группы легко опознаваемых основных влечений. Ницше говорил о воле к власти, Фрейд рассуждал об удовольствии и разочаровании. По Ницше, бессознательное ощущается как фактор некоторой значимости, а у Фрейда оно стало