1025 Что касается различий между еврейской и «арийско-германско-христианско-европейской» психологией, то эти различия, конечно же, едва ли можно разглядеть в отдельных плодах науки как таковой. Но нас интересует не столько этот факт, сколько то важное обстоятельство, что в психологии предмет познания есть одновременно орган познания, чего не наблюдается ни в какой другой науке. Отсюда совершенно искренние сомнения в том, что психологию вообще возможно причислять к наукам. Исходя из этого сомнения, я несколько лет назад предложил, чтобы всякая психологическая теория подвергалась критике в первую очередь как субъективная исповедь. Ведь если орган познания есть объект, то у нас имеются все основания исследовать природу этого органа крайне тщательно, ибо субъективная предпосылка выступает одновременно как объект познания, с самого начала, следовательно, ограниченного. Эта субъективная предпосылка тождественна нашей психической идиосинкразии. Идиосинкразия обусловлена (1) индивидуумом, (2) семьей, (3) национальностью, расой, климатом, географией и историей.

1026 В свое время меня обвиняли в «швейцарском упрямстве». Не то чтобы я возражал против обладания национальными пороками швейцарцев; также я вполне готов предположить, что воистину «упрям, как швейцарец», во всех отношениях. Я охотно допускаю критику своих психологических исповедей, своих так называемых «теорий», и упреки по поводу швейцарского «тупоумия» или чудачеств, за которыми, мол, скрывается зловещее влияние богословов и врачей у меня в роду – а также всего нашего христианского и германского наследия, которое олицетворяют, например, Шиллер и Майстер Экхарт. Я не обижаюсь, когда меня называют «тевтонским путаником», «мистиком», «моралистом» и т. д. Я горжусь своими субъективными предпосылками, ценю их швейцарский дух, благодарен своим предкам-богословам за то, что они привили мне христианское мировоззрение, а еще признаю наличие у себя «отцовского комплекса», не хочу и никогда не буду подчиняться никаким «отцам» (чем не «чудачество»?).

1027 Не следует ли поэтому утверждать, будто существует особая еврейская психология, допускающая предрассудки крови и народной истории? Не следует ли уточнить, в чем, собственно, заключаются своеобразные различия между преимущественно еврейским (иудейским) и преимущественно христианским мировоззрением? Неужели я единственный среди психологов обладаю специфическим органом познания с субъективным уклоном, тогда как еврей, по-видимому, оскорбляется до глубины души, если кто-то вслух называет его евреем? По всей видимости, он не готов признать, что его озарения суть плоды разгадки какого-то шифра или что его разум возник совсем недавно из безликого океана не-истории. Честно и открыто заявляю, что совершенно не могу понять, почему говорить о «еврейской» психологии – это преступление.