Помню тот вечер: уложив Хуашэна, я сразу же села на велосипед и поехала в больницу. Когда я открыла дверь и вошла в палату, слышны были лишь сигналы монитора и дыхание, доносившееся с кровати. Они слились воедино — в звук жизни и надежды. В этот момент завибрировал мой телефон. Звонил папа. Я ответила и, разговаривая, тихо вышла из палаты, аккуратно закрыла за собой дверь и направилась в самый конец коридора.

— Ты поела? Где ты?

— Да, перекусила, сейчас в больнице.

— Хуашэн уже спит? Сегодня снова ты дежуришь?

— Да, он вел себя очень хорошо, уснул сразу после сказки. В последние дни я все время ночую в больнице.

— Как сейчас обстоят дела?

Я на мгновение замялась, не зная, с чего начать. Я понимала, что должна говорить правду, но несколькими словами не передать состояние человека на грани между жизнью и смертью. В больнице ложь, сказанная пациенту с раком на поздней стадии, может быть своего рода утешением или поддержкой. Но для близких, которые рядом с ним все это время, она не только бесполезна, но и может стать очень жестоким ударом. Вот почему я солгала лишь одному человеку.

Вздохнув, я наконец нарушила молчание и ответила: «Врач сказал, что времени, вероятно, осталось совсем немного. Поэтому я подумала: в последние дни я буду рядом с ним. Вряд ли у меня еще когда-нибудь появится такой шанс».

На том конце провода сначала повисла тишина, а затем я услышала тяжелое сдавленное дыхание. Похоже, папа вышел с телефоном на балкон: я уловила легкий шум ветра и прерывистые дрожащие вздохи. Казалось, он крепко сжал в руке трубку: я отчетливо слышала, как его волосы у виска слегка трутся о стекло экрана.

Папа не сказал ни слова, но я четко поняла, что на том конце провода оглушающе, пронзительно звучало горе.

На исходе февраля в Шэньчжэне уже не такой леденящий мороз, как зимой в Ухане. Но в тот вечер, стоя в больничном коридоре, я почувствовала пронизывающий до боли холод. Казалось, какая-то невидимая стужа нарочно пробирала до костей, пытаясь заставить меня упасть и свернуться в клубок — точно так же, как сделал мужчина неподалеку.

При тусклом свете коридорных ламп я разглядела силуэты двух человек, едва различимые в полумраке. Они говорили на кантонском[7], который я понимала не очень хорошо, но звуки их сдержанных всхлипов были мне предельно ясны. Холодный ветер словно подталкивал меня в их сторону, и когда я подошла ближе, ощутила во влажном ледяном воздухе запах слез. От этого у меня подкосились ноги.

Мужчина в возрасте сидел на полу, прислонившись спиной к перилам. В одной руке он сжимал листы с результатами обследования и стопку квитанций, а вторая безвольно лежала у него на бедре. На левой ноге был старый выцветший ботинок, надетый наполовину. В тусклом свете я разглядела, как сильно он изношен, особенно в области почти стертой пятки. Другую ногу мужчина чуть согнул, и она с трудом удерживала его сутулое, сжавшееся тело. Он понурил голову и едва слышно, через силу отвечал женщине средних лет, сидевшей рядом.

Мой взгляд, похоже, заставил их почувствовать неловкость. Женщина, вытирая слезы, отвернулась, а мужчина инстинктивно подтянул ногу, стараясь поскорее поправить обувь, как будто хотел привести себя в порядок. Я подумала, что он вот-вот встанет и уйдет, но вместо этого он просто сменил позу, опустив голову еще ниже, и вдруг всхлипнул.

Слезы мужчины порой ранят сильнее всего, особенно когда плачет уже не юноша. Глядя на этого человека, которому даже подняться с пола было тяжело, женщина рядом с ним перестала плакать. Она сгорбилась, обхватила его руками и осторожно прижала к себе. Дрожащими пальцами она аккуратно натянула задник его обуви, помогая надеть туфлю, и тихо по-кантонски сказала то, что я поняла: «Ты не умрешь».

Эту фразу чаще всего слышат люди на грани смерти, перед тем как отправиться на тот свет.

Я отвела взгляд. Мне не хотелось влезать в чужую историю, потому что у каждого и так предостаточно своих. В каждом из нас уже живет собственная драма, со своей радостью и болью, своими расставаниями и концами.

Я снова прервала молчание. Высморкавшись, я тихо спросила:

— Папа, что-то случилось? Ты чего позвонил?

— Сколько еще есть времени? Мы с мамой все спланируем и приедем.

— Я не знаю… Но видно, что ему становится хуже, он почти не разговаривает, не двигается. В этом году я, наверное, не смогу навестить дедушку с бабушкой. Пожалуйста, сообщи им. Я сама не решаюсь им позвонить.

— У тебя ведь скоро день рождения… — сказал папа и сдавленно повторил: — У тебя скоро день рождения. Он обязательно доживет до этого. Он не умрет в твой день. Я верю в него, он справится. Мы скоро приедем.

Закончив разговор, я растерянно стояла в коридоре. Если бы у луны были руки, она, наверное, попыталась бы вытереть мои слезы. Но, увы, она могла лишь ласково скользить по моему лицу мягким светом, словно в утешение. Когда сила и мужество становятся повседневной необходимостью, а возможность прямо завтра увидеть близких превращается в роскошь, у меня больше нет права ни оглядываться назад, ни отступать. В этом туманном лесу, наполненном дыханием смерти, даже радость и семейные встречи стали вызывать во мне страх.

В конце декабря я вернулась в Ухань, чтобы повидать Хуашэна. Я слишком скучала по нему, и мне больше не хватало коротких видеозвонков по телефону. Я хотела каждый день целовать его, прижимать к себе, чувствовать рядом. После долгих сомнений я все же купила билет домой. И как только я увидела Хуашэна, то изо всех сил обняла его. Он уткнулся в меня своим теплым детским личиком. Сцена, как мы стоим, обнявшись, многих вокруг растрогала до слез.

В тот момент я уже предчувствовала скорую смерть Сяо Ху, поэтому без колебаний решила раньше времени привезти Хуашэна обратно в Шэньчжэнь. Изначально я планировала, что он приедет только после зимних каникул, чтобы продолжить ходить в детский сад. Возможно, то была материнская интуиция, а возможно, невидимая связь между отцом и сыном, но его возвращение стало для нас троих шансом провести последние дни вместе. Для меня, тогда испуганной и сломленной, они стали незабываемыми. Я навсегда запомню то время нашей семейной близости.

А накануне моего дня рождения человек, которого я любила первую половину своей жизни, ушел навсегда. Его уход грянул глухим громом, ударившим меня в самое сердце пополудни 2 марта. А потом разразилась гроза с раскатами и молниями, и к следующему дню небо так и не прояснилось. Последовал затяжной, нескончаемый ливень, который все никак не хотел утихнуть.

За всю мою жизнь день рождения в 2019 году стал для меня самым мучительным и безысходным. Казалось бы, рядом находились близкие мне люди, но я не могла найти опору, чтобы просто встать на ноги. Я могла только лежать на кровати, словно густая тягучая масса окутывала меня слой за слоем. Все утешения были как лезвия, режущие уши, а руки, протянутые ко мне с заботой и состраданием, казались раскаленным клеймом из плавильной печи.

Исключением был лишь Хуашэн. Он вошел в мою комнату, приблизился к кровати и сказал: «Мама, с днем рождения. Мама, не плачь, я с тобой». Только эти слова дали мне силы, чтобы продолжить дышать.

Крохотный Хуашэн, всего двух лет от роду, своим слабым, но теплым светом озарил меня, тонувшую в полном хаосе. Я с усилием открыла глаза и почти автоматически потянулась к нему, чтобы прижать к себе. И в тот же момент меня пронзила мысль: «Как я могу втянуть его в свой водоворот боли? Я не имею на это права. Я должна смыть с себя все самое темное и мутное, вернуться к своему теплому любящему состоянию и уже тогда обнять его по-настоящему».

Смерть забрала жизнь отца Хуашэна, самодовольно полагая, что, оставив мою, сможет мучить меня бесконечно, до конца моих дней. Но она забыла об одном: я не только жена — я еще и мать.

Даже там, где смерть кажется концом всему, способна пробиться новая жизнь. Я вспомнила слова, которые когда-то сказала мне мама, и в тот миг все прояснилось: день рождения — всего лишь обычный день, просто человек становится старше на год. Только смерть может прервать течение этих дней, но, пока мы живы, мы должны проживать их счастливо и ярко.

Юй Хуа в своем романе «Крики в моросящий дождь» написал: «Смерть — это не утрата жизни, а лишь выход за пределы времени». Все те, кто покинул нас, в момент смерти вышли из времени. В его плену остаются вовсе не умершие, а мы, живые.

Узнать о смерти мужа, а на следующий день встретить собственный день рождения… Если то и был переломный момент в моей судьбе, я решила, что должна выдержать испытание. Я знала, что впереди — новая жизнь. И именно с этого момента начинается настоящий вызов. Первый шаг самый трудный, и когда я его сделала, то уже определила, по какому пути хочу идти дальше.

Людей и события, которые повлияли на нас, судьба, возможно, заранее расставила в ключевых точках. Нам трудно изменить ее саму, но в наших силах выбрать, как именно встречать внезапные жизненные повороты: с какой позиции, с каким настроем. Судьба лишь предопределяет нашу жизнь со взлетами и падениями, но, меняясь сами, мы, возможно, сумеем сделать ее яркой и достойной — подобной ослепительно-пестрому фейерверку.

В последние годы я больше не отмечаю свой день рождения, но, что бы ни происходило, я всегда стараюсь по-настоящему отпраздновать день рождения Хуашэна. Без пышных празднеств, без дорогих застолий и приглашенных гостей — только мое стопроцентное внимание и самые теплые пожелания.