— Принято.
Я опасался, что пробираться по коридорчику придётся впотьмах, но там сразу оказался поворот, а за ним свет сочился из дыры выхода в зал (в самом зале люстрами по стенам висели светящиеся гроздья грибов). Не нашуметь получилось. Мне даже разуваться для этого не пришлось — мой текущий любимый доспех разведчика и входящие в его состав мокасины из мягкой кожи и здесь были идеальны.
Проход постепенно расширялся, и треир вскоре стал виден отчётливо. Нет, но какой же здоровенный! С серых хакарид, пожалуй. Но у тех наличествовала некая субтильность — может из-за вида торчащих во все стороны антеннок-волосиков с шариками отравы? Хотя, конечно, “волоском” назвать двадцатисантиметровый упругий почти проволочный штырь можно только, глядя на него издали, да и на фоне всей прочей туши. Но всё равно… А в треире хрупкости, изысканности — ещё меньше, чем скальном булыжнике.
Ближний из них был спокоен, морда его смотрела в другую сторону, и я, ещё более сблизившись с ним, выглянул за пределы коридора. Всё, как описывал Креттег — просторный, почти круглый зал, практически полностью занятый озером. Окружный пляжик — довольно узкий, в основном, два-три метра шириной, только кое-где, может, на метр-другой шире.
Четверо треиров возились на мелководье. Остальные валялись на бережку… Раз-два-три…
«— Их восемь, господин, — прошелестел голосок Чи-сан.
Сундуков точно двенадцать?
Сундучки валялись вразброд. Три — плавали в воде. Треиры ими что — в кегли играют?
«— Двенадцать, господин.
Через некоторое время ощутил, как меня пальцем постукали по плечу. Гном намекал, что пора возвращаться. Что ж, я увидел всё, что хотел. Медленно развернулся. И включил
И разглядел дрожание воздуха. Оно почти тут же пропало, но