Мои веки затрепетали и поднялись.

— Она мертва. Невероятно, — сказал Ной. — Ты сделала это.

Ной подошел ко мне с раскрытой ладонью, чтобы показать, но я отпрянула и встала, опираясь спиной о дверь. Он посмотрел на меня с непонятным выражением лица, потом отошел выбросить дохлую пиявку. Он поднял корзину для мусора и хотел вернуть ее на полку, но замер.

— Господи, — сказал Ной.

— Что?

Мой голос все еще был лишь дрожащим шепотом.

— Они все мертвы.

— Пиявки?

Ной нетвердой рукой вернул корзину на полку и пошел вдоль рядов полок с насекомыми. Глаза его изучали прозрачные ванночки; некоторые он открывал, чтобы внимательно рассмотреть.

Вернувшись туда, откуда начал, Ной уставился в стену.

— Все, — сказал он. — Все мертвы.

55

55

Мои ноздри наполнила вонь гниения, голос жужжал мне в ухо: «Биологи сообщают, что замор рыбы в Эверглейдсе случился, скорее всего, из-за недостатка кислорода в воде».

Образы распухших, со вздувшимися животами аллигаторов появились в моем помрачившемся сознании.

«По-видимому, в том следует винить поразительное множество трупов аллигаторов».

Я сделала это. Точно так же, как сделала сейчас.

Ной разглядывал «поле боя» пустыми глазами. Он не мог на меня глядеть. И я не винила его в этом.

После борьбы с дверной ручкой я метнулась в темноту. Меня встретил шквал визгливых воплей и завываний. По крайней мере, произошедшее имело пределы.

Я чувствовала отвращение к самой себе. И когда Ной последовал за мной на улицу, стало видно, что он тоже испытывает отвращение. Он избегал моего взгляда и молчал. При виде его сжатых кулаков, его внезапной холодности я почувствовала в сердце резкую боль, мне захотелось плакать. Я была жалкой. Но, едва начав плакать, я не могла остановиться. Вообще-то даже не хотела.