– Нельзя творить такое с собственной жизнью, Маргаритка, – заговорил он. Голос его был бесстрастным, но она догадалась, что он в отчаянии. – Ты должна взять свои слова обратно.

– Я не собираюсь отказываться от своих слов, – ответила она.

Джеймс расхаживал взад-вперед перед камином. Огонь с утра не разжигали, но в комнате было довольно тепло; за окном весело светило солнце, и люди спешили по своим делам, как в самый обычный погожий лондонский день.

– Корделия, – взмолился он. – Твоя репутация погибнет.

– Я знаю, – спокойно произнесла Корделия. Она не чувствовала ни волнения, ни сожалений. – Именно поэтому я и сказала то, что сказала, Джеймс. Мне нужно было, чтобы мне поверили, и все поверили – потому, что ни одна девушка не скажет о себе подобное, если это неправда.

Джеймс остановился и бросил на нее взгляд, полный страдания. Лицо его исказилось, как будто кто-то вонзил ему в сердце кинжал.

– Это из-за того, что я спас тебе жизнь? – прошептал он.

– Ты имеешь в виду, прошлой ночью? Во время пожара?

Он кивнул.

– О, Джеймс. – На нее внезапно навалилась усталость. – Нет. Дело вовсе не в этом. Неужели ты думаешь, что я могла спокойно сидеть там и слушать, как они превозносят мои подвиги, а тебя называют поджигателем и сообщником демонов? Мне безразлично, что они думают о моей «чести». Я знаю тебя, знаю твоих друзей и знаю, на что каждый из вас готов пойти ради спасения близкого человека. Я тоже твой друг, и у меня имеются собственные понятия о чести. Так что давай больше не будем об этом говорить.

– Маргаритка, – умоляющим тоном проговорил Джеймс, и Корделия с удивлением поняла, что он сбросил свою Маску. Во взгляде его она увидела душевную боль, печаль, отчаяние. – Я этого не вынесу. Ты не должна из-за меня разрушать свое будущее. Сейчас мы вернемся в Святилище и скажем всем, что я сжег дом, а ты солгала, чтобы выгородить меня.

У Корделии подгибались колени, и она, чтобы устоять на ногах, оперлась о спинку кресла, обитого бледно-голубой тканью. На спинке были вырезаны скрещенные клинки.

– Никто нам не поверит, – сказала она, и в мертвой тишине каждое слово падало тяжело, подобно камню, брошенному в колодец. Она заметила, что Джеймс вздрогнул. – Репутация женщины – хрупкая вещь. Когда репутация подвергается сомнению, это означает, что она уже погибла. Таковы законы светского общества. Я знаю, они поверили моим словам, и теперь, что бы мы ни говорили с тобой, все будет напрасно. Люди убеждены, что между нами… что-то было. Что сделано, то сделано, Джеймс. Это не так уж важно, в конце концов. Мне не обязательно оставаться в Лондоне. Я вернусь в деревню.