Но я только откинулся на спинку кресла, щелкнул замком своего ремня, втянул носом воздух.

Несколько секунд, чтобы разогнать туман раздражения и сосредоточиться на прерванном разговоре. Потрясающая способность у Вороновой ненавязчиво давать под дых.

— Ты не пострадала? После столкновения, — спросил, все еще следя за собственным дыханием и голосом.

— Все хорошо, — послышалось извиняющееся, а потом Лава ко мне прижалась, уткнулась лбом в плечо, обхватила рукой за талию. Дышала тихо и ровно в шею, расслабляя собственным теплом. — Синяк только на руке, возможно…

— Понятно, — ответил сухо. Теперь смысл сообщения от анона про лед перестал быть загадкой. Кусок дерьма.

Вдох, выдох. Еще немного времени на самовнушение и возвращение в спокойствие. А потом я обнял Славку, притягивая ближе, хрустнул шеей, открывая глаза.

Темный двор, тихий салон машины, и никто не дергает для разнообразия, Славка рядом, под боком.

Шевелиться совершенно не хотелось. Открывать двери, высовываться на улицу, встречаться с невзлюбившей меня консьержкой, выпускать из лап загребущих Воронову.

Хорошо было. Иллюзия спокойствия. Когда просто кайфово от того, где ты и с кем.

— Я нам ужин заказал, — улыбнулся. — Энджи сказала, что уже доставили. Пойдем?

— Угу, — потерлась она о меня носом, вздохнула недовольно, отстраняясь.

И через час мы сидели в полумраке на кухне Лавы и пытались поужинать. Синяк на предплечье все-таки у Славки был. Небольшое неровное пятно. Воронова задумчиво ковырялась в тарелке, и казалось, что никак не решалась задать какой-то вопрос.

Ускользнула от меня как-то вдруг, стоило мне забрать пакеты из ресторана у той самой строгой консьержки. А я никак не мог подобрать слов, чтобы начать разговор о матери Дыма.

— Тебя не напрягает? — все же решилась Слава, поднимая на меня взгляд от тарелки.

— Что именно? — переспросил, откладывая собственные приборы вслед за Вороновой.

— Ну, то, как у нас все происходит, — как-то неопределенно пожала она плечами. — Я имею в виду, что… — Лава запиналась и спотыкалась почти на каждом слове, скулы окрасил румянец, взгляд стал еще более рассеянным и неуверенным. — Мне кажется, что ты привык, что… — она уставилась на собственные руки, голос понизила почти до шепота, не решаясь продолжить.

А я не понимал, что происходит, и почему вдруг такая резкая перемена: дело в аноне, в синяке на руке, в том, как резко и быстро все между нами пришло в движение? Или в чем-то еще. Наблюдал за ее движениями, за сменой эмоций на лице и старался разобраться. Подобрался внутренне, не решаясь подгонять или настаивать.