Прищурившись, я могла видеть, как полупрозрачные нити чар висят в воздухе волшебным, дышащим кружевом, мерцая голубоватыми искрами защитных смыслов и искажённым перламутром отражений. Знаки цеплялись друг за друга, переплетаясь, сливаясь, и светящиеся линии на коже тянулись к ним, делая Ардена продолжением его колдовства.

Он осмотрел критично создание, а потом махнул рукой:

— Так.

Чары, вспыхнув, развеялись. И только тогда я заметила на столе раскрытую мятую тетрадь с какими-то записями, — видимо, студенческие упражнения.

— Красиво, — очарованно сказала я.

— Двенадцать минут, — недовольно возразил Арден, кивнув на часы, — а надо бы восемь. Так что ты хотела? Про моё место?

Я кивнула, всё-таки почувствовав неловкость.

Но Арден никак не укорил и даже не стал шутить:

— Хорошо.

lxiii

lxiii

Когда колдуны впервые попадают на материк, они часто оказываются шокированы разнузданностью и невоздержанностью местных. Лунные порой гуляют, лёгкие и одетые исключительно в струящийся газ и перья, а затем забывают своё тело на газоне, отправившись заглядывать в глаза парковых статуй; двоедушники обнюхивают друг друга при встрече, обращаются на улице и склонны к «разврату».

Даже в Огице, где местные правила вынуждают народы подстраиваться друг под друга, чопорные колдуны иногда осеняют себя знамением и переходят на другую сторону улицы. «У вас нет ничего святого», передразнивала Ливи свою матушку, которая так и не смогла жить в суете и грязи города.

Не знаю, что насчёт святости, но понятие интимного у нас, конечно, есть. Просто это не тело, — что толку заматывать его в тряпки и беречь от глаз, если периодически обрастаешь шерстью?

Совсем другое дело — твоё место.

Так получается, что об этом не принято говорить. Все знают, что оно есть у каждого двоедушника; но рассказывать неловко, неудобно, и только родители упоминают что-то такое расплывчато незадолго перед Охотой. Мама называла своё «точкой покоя» и говорила о небе, о ветре, о свободе и чувстве маяка; папа гудел неразборчиво: бежим за зверем.