— Ты пробуй, дочка, — прохрипел со стола раненый. — Если руку отнимут, я все равно не жилец. А так...

На вид ему было лет сорок — сорок пять. Седая бородка, жидкие волосы, усталые карие глаза...

— Крепленое вино есть?

— Есть, — откликнулась Марион. — Принести?

— Бутылку. Лучше — две.

Лиля вымыла себе руки, вторую бутылку протянула мужчине.

— Пейте. Чтобы отключиться... больно будет.— Потерплю.

— Не вытерпите. Пейте!

— Пей, — вмешался Кот. — Мое слово, руку не отнимут!

— И мое, — огрызнулась Лиля. — Я сказала!

На нее посмотрели с недоверием, но потом мужчина вздохнул — и присосался к бутылке. Пил жадно, некрасиво, большими глотками, проливал на грудь...

Брезгливости Лиля не испытывала. Это — ее пациент. На этом слове брезгливость у врача заканчивается, и начинается работа. Понадобится — она в дерьмо по уши залезет... хотя это лучше после родов.

Лиля бросила в бутылку нитки и иголки, порадовалась, что Лофрейн обеспечил ее шелковыми нитями и тонкими иглами, и принялась обрабатывать операционное поле.

— Выстругайте мне две дощечки. Вот такого размера и формы. А лучше — четыре. И гладенькие, — попросила она, не отвлекаясь от раны. И потянулась за бутылкой.

А что делать, если лучше перегонки под рукой ничего нет? Водкой залить, авось и выживет...

Итак, промыть рану, очистить, где можно — ушить сосуды, где нельзя — иссекаем разлохмаченные, иначе и не скажешь, ткани и ушиваем... он что — крокодилу на зуб попался?

Надо будет потом поинтересоваться...

Но — да.

Такого здесь не делают. Это другая школа нужна, совсем другая.

Лиля уверенно собрала кость, понадеялась, что нервы еще живы, наложила лубок, как могла, ушила рану, вывела дренаж... и спустя три часа буквально растеклась по полу.