Мать словно хотела довершить начатое много лет назад, не исцелив рану, а углубив её, превратив из уродующей в смертельную.

И Ван Со это чувствовал, проживая то давнее истязание заново и вновь ощущая себя двухлетним ребёнком, сходящим с ума от боли, ужаса и непонимания.

Он перехватил её руку, не в силах больше выносить эту пытку, и вдруг осознал, что пульс королевы умолк. В этот момент он понял, что это – всё. Что у него больше не будет ни единого шанса завоевать её любовь. Ни единого! Он никогда уже не сможет даже попытаться вернуть себе мать, доказать ей, что он – есть, что он – её сын, и что он любит её, мучительно любит…

Ван Со рыдал, сжимая эту холодную руку, рыдал в голос, захлёбывался слезами и собственным горем, чувствуя себя ещё более осиротевшим и брошенным теперь, когда она ушла вот так…

Не приняв его. Не назвав сыном. Не простив.

За что? Он не знал.

И теперь никогда не узнает и не получит прощения.

Если бы ты только знала, Су, что я чувствовал тогда, сжимая руку почившей матери, которая так ни разу за всю мою жизнь не обняла меня, не прижала к своей груди…

Все эти годы, каждый раз при виде матушки у меня замирало сердце. Я не переставал надеяться, что однажды всё изменится и она посмотрит на меня ласково или скажет хотя бы одно доброе слово. О том, чтобы взять её за руку или прильнуть к ней, я даже не мечтал: это было за гранью моих самых смелых чаяний.

В последний раз она касалась меня не руками, а острым лезвием ножа, раскромсавшим не только моё лицо, но и всю мою жизнь…

Мальчиком, страдая от одиночества в Шинчжу, и потом, глядя на Чжона на коленях у матушки, я часто думал, какая она, материнская ладонь. Мягкая, тёплая, пахнущая лаской и дарящая её. Быть может, она должна пахнуть свежими рисовыми пирожками или розовым маслом? Всё, что перепадало мне в детстве из нехитрых сладостей, я представлял себе материнской ладонью – такой же сладкой, такой же мучительно желанной…

Но вот я прижимал её к своему лицу – ладонь родной матушки. И что? Я не чувствовал ни ласки, ни тепла, ни запаха. Одну только горечь, холод и смерть.

Я говорил ей о храмах, о летописях, в которых сохранятся самые трепетные истории о любви королевы Ю к своему сыну, ставшему четвёртым правителем Корё. И при этом прекрасно понимал, что никакая золочёная ложь не сможет перекрыть простую истину, что носишь в сердце.

Она никогда не любила меня. Не считала своим сыном.

А я любил её! Любил!

И ненавидел всей душой. За то, что она сделала со мной, в кого превратила. За то, что отреклась от меня. За то, что была моей матерью.