И за то, что вновь бросила меня – уже навсегда…

Почему же ты, Су, в тот страшный для меня час приняла сторону Чжона? Ты же должна была поддерживать меня! Ты же была – моей! Неужели Чжон был тебе дороже меня, а его страдания трогали сильнее?

Я помню, как ты восклицала, что не выбираешь чью-то сторону, что из-за моего упрямства Чжон не смог попрощаться с матерью… Я до сих пор помню, с каким негодованием ты смотрела на меня!

Но Су, как же ты не могла понять! Чжон никогда не был один. Это меня всегда бросали! Я не знал материнской любви, не он! И ты защищала – его?

За все мои двадцать пять лет жизни я никогда не был близок с матерью! Она впервые была моей, только моей матушкой и ничьей больше. Так что же плохого в моём желании быть её сыном?

Я так хотел, чтобы ты поняла меня! Я так надеялся, что ты почувствуешь, Су! Знала бы ты, как больно мне было от того, что ты промолчала, не сказала, что понимаешь меня, как говорила прежде. Я искал твоего сочувствия и утешения, а нашёл лишь осуждение и упрёк. От тебя, которая единственная в целом мире была моим теплом и покоем.

Что ещё мне оставалось, чтобы не сойти с ума от горя и одиночества?

Только стать тем, кем я стал…

***

Чхве Чжи Мон с настороженным интересом наблюдал за Кванджоном.

Не сразу оправившись после смерти матери, император с каким-то волчьим остервенением вцепился в государственные дела. Быть может, он хотел забыться. Или забыть, что было вернее.

Но пока у него выходило лишь забывать себя самого – того, кем он стал рядом с Хэ Су. Отдаляясь от неё из-за того, что, сочувствуя Чжону, она нарушила его приказ, лишаясь её благотворного воздействия, император необратимо превращался в себя прежнего, только был уже не озлобленным, ранимым, неуверенным в себе волчонком, а матёрым волком, умудрённым опытом и знаниями, на своей шкуре испытавшим утраты, боль и предательство. Он никому не верил, никого не любил и не жалел, кроме двух человек на всей земле.

Пусть это пока не делало из него жестокого деспота, но Кванджон уже встал на следующую ступень к своей сияющей вершине и расправил крылья, и теперь нужно было сохранить его баланс, чтобы он расцвёл сильным и мудрым правителем, справедливым и достойным, а не сорвался с цепи в отчаянном поиске истины, любви и успокоения.

Астроном вовсе не собирался кроить историю на новый лад или промывать Кванджону мозги душеспасительными нотациями – как можно, святые Небеса! Он всего лишь аккуратненько намекнул ему на возможную пользу от небольшой, но содержательной беседы с девятым принцем, от кого при правильном нажиме император мог бы узнать много интересного. Эта информация сберегла бы бесценное время и нервы правителя, а также удержала на плечах десяток-другой голов, которые в пылу своих расследований Кванджон мог, погорячившись, ненароком снести, причём совершенно напрасно.