Он тоже мечтал быть свободным, хотя бы так. Однако над ним довлел долг и воля Небес, на страже которой ему выпало стоять веками.

Что он там плёл императору о выборе, вернее, об отсутствии такового? Вот-вот, господин Проводник-Астроном-Звездочёт-Советник. Всё, что вы можете сейчас выбрать, – это только то, как именовать себя, хоть выбор и небогат. А красоту пусть видят и сохраняют в нотах и красках иные. Не ваша это стезя.

Чжи Мон досадливо крякнул и взглянул на художника, который ползал у его ног по огромному листу рисовой бумаги, водя по ней кистью. Бумага была плотной и дорогой. Краска ложилась на неё сочно и ровно – загляденье! А как иначе можно было рисовать портрет самого императора, который скучал на стуле напротив вот уже битый час, но послушно изображал на лице благодушие и держал спину так ровно, словно находился в седле?

Портрет в общем получался весьма недурным, не зря же Чжи Мон лично разыскивал именно мастера Юна: его полотну ещё предстояло сыграть свою роль, но несколько позже. Скользя оценивающим взглядом с него на Кванджона и обратно, звездочёт пожевал губами, прокашлялся и потеребил художника за плечо, жестами показывая, чтобы тот изобразил глаза императора больше, а плечи – шире и мощнее. Бумага всё стерпит.

– Рисунок должен быть точным, – возразил Кванджон, со снисходительной улыбкой наблюдавший за выразительной пантомимой Чжи Мона, – чтобы смотрящий видел меня, как живого.

– Разве не нужно нарисовать, как вас должны помнить потомки? Вы же сидите не на троне! Люди не поймут, видят они принца или императора!

Говоря так, астроном лукавил: ему-то как раз и требовалось абсолютное сходство портрета с оригиналом, какой бы титул тот ни носил. Вернее, потребуется. Однажды.

– Ну и зачем сейчас рисовать картину, которую повесят после моей смерти? Тем более неправдоподобную? – взгляд императора затуманился, и он, улыбнувшись каким-то своим мыслям, добавил мягче: – Это подарок.

Чжи Мон готов был поспорить на свой самый навороченный телескоп, хранившийся в подвале башни, что знает, кому предназначен в дар этот портрет. Сам он хотел продемонстрировать рисунок тому же человеку, но потом. Может быть. Лет этак через…

Хм.

Он открыл было рот, ещё не придумав, что ответить императору, но его размышления прервал громкий стук распахнувшихся дверей, в проёме которых возник четырнадцатый принц. За его широкой спиной смешно семенил низкорослый пухлый министр, заикающийся в страхе перед гневом императора:

– Нет! Вам сюда нельзя! Нельзя!

Однако разжалованный опальный генерал смёл его одним движением и размашистым шагом пересёк тронный зал. Чжи Мон едва успел сделать знак художнику, чтобы тот исчез, и с благоговейным страхом уставился на Ван Чжона. Ему что, прискучила жизнь в ссылке и он решил добавить в неё ярких красок? Вот только в отличие от портрета императора, ему светит один цвет – кроваво-красный, всех оттенков и насыщенности, от капиллярной до венозной.