— Зачем ему? — спрашиваю я, удивляя себя тем, как меня злит идея. — Он вытянул короткую соломинку, получив это место. Если другие переживают, нужно было с ним поменяться. Они не должны влиять на то, что он тут делает.

Гермес улыбается.

— Согласен. Но я все еще докладываю, и мой дядя это знает, так что подсознательно держит меня на расстоянии руки. И другие не могут терпеть упоминание смерти или этого места, так что они избегают меня, когда могут.

— Ты одинок, — понимаю я. Все те намеки на горечь и печаль скрыты за яркими улыбками. Он ощущает одиночество.

— Не важно, — говорит он, звуча как смертный парень.

Я подвигаюсь и задеваю его локтём.

— Я живу теперь тут, так что можешь в любое время навещать меня. И оставаться на ужин.

Гермес ничего не говорит, но подвигается ко мне, замирает, мы прислоняемся друг к другу. Он встает, движение плавное.

— Долг зовет, — говорит он, смотрит на меня с привычной улыбкой. — Увидимся.

— Я серьезно насчет ужина, — говорю я, пока он идет по холлу.

— Ты пожалеешь, что вступила в эту семью, — говорит он.

— Я не вступала в семью.

— Пока что, — бросает он через плечо, одна из теней открывает ему дверь. — Пока, тетя Кори.

Мои щеки горят.

* * *

Он ушел, и я продолжаю экскурсию. Я нахожу комнату с белым пианино, крышка опущена. Когда я поднимаю ее и нажимаю на клавиши, звук не настроенный, давно не использовался. Видимо, тут гостиная, с одним твердым стулом и одним столом.

Он тоже был одинок. Он явно думает, что ничего не заслуживает.

Я нахожу кухню — я думаю, что это кухня. Там длинный стол и открытый камин, на одной стороне смертная еда: чаши фруктов и стопки лепешек, бутылки оливкового масла, стеклянные кувшины воды. Все для меня. Я откупориваю кувшин, собираюсь выпить, но он ускользает из моих рук.

Аид появляется из воздуха и ловит его.